Из Америки было вывезено в Испанию за первые годы испанской колонизации золота и серебра:
1503 г.......на 3      млн мараведисов
1504 г.......на 19        »                  »
1505 г.......на 23        »                  »
1506 г.......на 15.5     »                  »
1507 г.......на 21        »                  »
1508 г.......на 18.5     »                  »
1509 г.......на 26        »                  »
1510 г.......на 24        »                  »
1511 г.......на 22        »                  »
1512 г.......на 34        »                  »
1513 г.......на 34        »                  »
1514 г.......на 23        »                  »
1515 г.......на 27        »                  »
1516 г.......на 13        »                  »
1517 г.......на 34        »                  »
1518 г.......на 46        »                  »
1519 г.......на 24        »                  »
1520 г.......на 13        »                  »
1521 г.......на 2        »                  »
1522 г.......на 8        »                  »
Крутое падение вывоза за 1521 и 1522 гг. объясняется не тем, что добыча золота и серебра очень упала в рудниках и на берегах золотоносных рек в Америке и на Антильских островах, но исключительно тем, что в эти годы французские пираты почти дочиста ограбили испанские галионы, везшие золото и серебро в Испанию. Нападение и ограбление произошло уже в конце пути, между Азорскими островами  и берегом  Южной Испании   (Андалузии).
Поступление золота и серебра в Испанию очень увеличилось впоследствии, например, когда стали приходить первые транспорты с добычей из завоеванного Перу. Уже в первый год (1534), когда добыча эта была получена, обнаружилось, что испанская казна получила 119 млн мараведисов, в 1537 г. — 321 млн, в 1538 г.— 371 млн. А когда наладилась разработка рудников как в Перу, так и в Мексике, то казна стала получать гораздо более значительные доходы (в 1551 г., например, 847 млн мараведисов). По этим цифрам легко восстановить приблизительно, какова была вообще ценность добываемого в американских колониях золота и серебра.
Дело в том, что по тогдашнему (начало и середина XVI в.) закону в королевскую казну шла Vs всей добычи золота и серебра. Следовательно, когда, по официальным испанским данным, в 1551 г. казна получила в качестве 7б всей добычи 847 млн мараведисов, вся добыча золота и серебра в этом году должна была равняться 847 млн, умноженным на 5, — 4235 млн мараведисов.
В вышедшем в 1934 г. превосходном исследовании Гамильтона о притоке золота и серебра в Испанию в первые 150 лет после открытия Америки мы находим впервые сделанные статистические подсчеты, представляющие громадный исторический интерес. По найденным Гамильтоном архивным данным, с 1503 по 1660 г. из Америки в Испанию было привезено золота и серебра в общем на сумму в 447820932 песо.11 Из этой суммы 117 385 086 песо поступило в казну, а 330 434 845 было привезено частными лицами. Прибавим к этому, что громадные суммы не вошли и не могли войти в этот подсчет по той простой причине, что были ввезены контрабандным путем, чтобы не платить взносов в казну. Открытие в конце первой половины XVI в. серебряных рудников в Потоси (в Боливии), золотых россыпей в Мексике, в Перу, в Чили, в той части Южной Америки, которая стала потом называться Аргентиной, привоз в Европу громадных сокровищ, награбленных Кортесом в Мексике, Писарро — в Перу, их последователями и преемниками,— все это тоже далеко не всегда регистрировалось испанской официальной статистикой, которой пользовался Гамильтон в своем только что названном исследовании. Серебра находилось и привозилось гораздо больше, чем золота, и уже в середине XVI в. за 11 серебряных монет в Испании, в Англии, во Франции давали обыкновенно одну монету золотую (равную по весу одной из этих 11 серебряных монет).
В XVII в. это соотношение еще более изменилось в пользу золота, которое стало цениться уже не в 11, а в 14 раз дороже серебра (к концу XVIII в. даже в 15, а местами в 16 раз дороже серебра).
Этот колоссальный приток драгоценных металлов в Европу неминуемо должен был способствовать явлению, наметившемуся в Европе еще до появления американских драгоценных металлов, — так называемой революции цен. Громадное оживление торговли, быстрый рост населения, ряд других причин, связанных с процессом разложения средневекового хозяйства, — все это уже давно начинало сказываться на повышении цен на сельскохозяйственные продукты и вообще на предметы первой необходимости. Этот процесс намечался уже тогда, когда Колумб еще обивал безуспешно пороги королевских резиденций, выпрашивая два-три суденышка. Тогда, в последние годы XV в., в Европе количество золота и серебра, насколько можно учесть, экономисты определяют всего в 7 млн кг (по весу), а от открытия Америки до конца XVI в., как они же считают, серебра было ввезено 23 млн кг, а золота — больше 3Д млн (755 000 кг). В XVII и XVIII вв. этот процесс еще ускорился, и за эти два столетия было добыто в общем золота 3 млн кг, а серебра — 93 млн кг, т. е. в среднем 46.5 млн кг серебра за каждое столетие. Конечно, это должно было сильно ускорить «революцию цен». Заметим, что золото и серебро шли преимущественно из Америки (в XVI в.—3Л, в XVII и XVIII вв. — 5/б); Индия, Европа, Африка доставляли ничтожную часть общего количества.
Цены на предметы первой необходимости быстро возрастали: в среднем стоимость их во второй половине XVI в. увеличилась в некоторых местах на ZU, а в других в 2 и 2.5 раза сравнительно с    начальными    десятилетиями,    а    через    100    лет,    в    середине XVII в., — еще в 1.5—2 раза сравнительно с предшествующим периодом. Это в среднем; бывали места, где этот «жизненный стандарт» был несколько ниже или несколько выше. Прежде всего золото и серебро хлынули в Испанию. Но в Испании драгоценные металлы, произведя «революцию цен», не задерживались, а шли во Францию, в Нидерланды, в Западную Германию, в Англию. Этот процесс, в частности, ускорился со второй половины XVI в., но особенно с начала XVII в. Все это привело к свертыванию, а затем и гибели испанской мануфактурной промышленности.
Промышленность, торговля, судостроение — во всем этом Голландия, Англия, потом Франция так решительно стали обгонять Испанию, а с другой стороны, Испания так нуждалась во всем, потребном для войны и военной обороны своих колоссальных владений от противников, что американские золото и серебро неминуемо и очень быстро уплывали из подвалов Casa de la Contratacion в Мадриде (нечто вроде управления по делам американских колоний) и из сундуков испанских банкиров и купцов и распространялись по Европе.

В 1515 г. впервые раздался протест против ужасов, которые творились в испанских владениях.
Лас-Касас, сам долго проживший на Эспаньоле и Кубе, сам владевший пожалованным поместьем с приписанным к нему индейским населением, отпустил своих крепостных, т. е., точнее, передал их в казну, за которой оставалось верховное право ими распоряжаться, а сам поехал в Испанию с целью добиться улучшения их участи. Лас-Касас держался того мнения, что индейцы не только должны быть свободны, но что и земля у них отнята испанцами без малейшего права.
Лас-Касасу удалось добиться аудиенции у короля. Фердинанд был, разумеется, больше всего обеспокоен перспективой полного исчезновения индейской расы. Торговли рабами, захваченными в Африке, еще не было; следовательно, исчезновение индейцев ничем не могло быть немедленно компенсировано (в смысле дарового труда). Но Фердинанд вскоре умер (в 1516 г.), его преемнику Карлу I (впоследствии императору Карлу V) было не до того. Лас-Касас продолжал с фанатическим упорством свое дело, и Карл V даже на время отменил в 1519 г. законы, введенные Изабеллой, и объявил закрепощенных индейцев свободными. Но это было ненадолго. Вскоре начинается усиленная охота на индейцев в неведомых, еще только постепенно открываемых странах. Ведь нельзя забывать, что наряду с крепостными индейцами, жившими в поместьях, существовали и рабы-индёйцы. Это были, во-первых, заподозренные в людоедстве, во-вторых, осужденные за преступления, в-третьих, военнопленные, взятые при сражениях с испанцами.
Освобождение крепостных индейцев, приписанных к поместьям, нисколько не касалось рабов, которые вовсе и не были приписаны к земле, а принадлежали в качестве полной собственности своему владельцу.
Когда вслед за Кортесом в новооткрытую и завоеванную Мексику хлынули люди всякого положения и происхождения — и только что прибывшие из Испании обедневшие идальго, и купеческие приказчики и служащие, и оскудевшие за отсутствием крепостных земледельцы Кубы, Эспаньолы, континента Южной Америки, то они туда шли не только за золотом и брильянтами, но и за «живым товаром», за рабами.
Уже с 1502 г. на Антильские острова стали привозить африканцев, и владельцы поместий, которым они предоставлялись за деньги или по королевской милости, старались приобрести их побольше. Они спешили заводить сахарные и хлопковые плантации на своих землях, а также начинали культивировать рис, кукурузу, фиги, заводить скотоводство. Несколько позже Антильские острова стали доставлять какао, табак и т. д. Именно прекрасные сорта кожи, доставлявшейся с Антильских островов, сделали Испанию уже в половине XVI в. лучшей поставщицей дорогих кожаных изделий для всей Европы. Еще в первые десятилетия на Антильских островах рядом с трудом рабов — как привозных африканцев, так и обращенных в рабов индейцев — мы встречаем и труд подневольных, закрепощенных индейцев, которые так по месту жительства и прикрепляются к земле данного испанского колониста.
Золота на первых порах как на островах, так и на континенте добывалось не очень много в сравнении с последующим периодом, но все же извлекались весьма солидные суммы сравнительно с количеством золота, обращавшимся в Испании до тех пор.

В 1501 г. губернатором индейских владений Испании был назначен королевой Изабеллой Николай Овандо, с которым отправилась огромная партия переселенцев (около 2500 человек). Новые колонисты сразу же взяли установку на создание своеобразных феодально-крепостнических отношений в новой стране. Их домогательства были поддержаны губернатором, и 20 декабря 1503 г. королева Изабелла дала рескрипт на имя Ованда, в котором в сущности объявлялось о введении крепостного права: благочестивая королева тут же настойчиво прибавляла, что «индейцы будут свободными людьми, а не рабами», но формально закрепляла их за испанскими колонистами. «... ныне мы извещены, что вследствие крайней свободы, которой пользуются индейцы, они избегают общения и соприкосновения с испанцами до такой степени, что они не хотят работать даже за плату, но бродят без дела и не поддаются христианам для обращения в святую католическую веру», — говорится в рескрипте, на этом основании королева приказывает губернатору Овандо начиная со дня получения ее рескрипта «побуждать силою названных индейцев соединяться с христианами», работать на плантациях, добывать золото и другие металлы, «обрабатывать поля и добывать пищу  для  христианских  обитателей   и   поселенцев  острова»   (рескрипт в первую очередь относился к острову Эспаньола). За свою работу каждый индеец должен получать «плату и содержание», которые губернатор найдет достаточными. Королева Изабелла вместе с тем уполномочивает губернатора делать ответственными за работу индейцев их старшин и знатных людей, кациков.
Рескрипт кончался уже отмеченной лицемерной фразой о том, что индейцы будут отныне свободными людьми, а не рабами, и ни к чему не обязывающими пожеланиями, чтобы «с означенными индейцами обращались хорошо, а с теми, которые сделаются христианами, лучше, чем с другими», и чтобы «губернатор не соглашался и не позволял кому бы то ни было обижать или угнетать индейцев».
Это и было началом царившей в испанских колониях до середины XVIII в. системы эксплуатации индейцев, системы раздачи земель колонистам с приписыванием к их землям тех индейцев, которые в этой местности проживали. Эта система кое-где кончилась, впрочем, еще задолго до XVIII в. и кончилась по весьма уважительной причине: вследствие полного вымирания всех закрепощенных индейцев. Так, например, случилось на острове Эспаньола (о котором в первую очередь заботилась, как мы видим, королева Изабелла).
Индейцы жили поселками и целыми общинами выходили на барщину на поля своего господина, а вечером возвращались домой. За уход с работы полагались лютые телесные наказания. Продавать индейцев их господин не мог: они были прикреплены не к нему, а к его земле.
Индейцы должны были работать на своих белых господ, которые смотрели на кациков как на прирожденных, так сказать, надсмотрщиков за крепостными. Вместе с тем верховное право собственности над крепостными индейцами оставалось за правительством.
Так, король испанский Фердинанд неоднократно приказывал переселять индейцев с «бесполезных» островов (т. е. с таких, где было доказано отсутствие драгоценных металлов) на «полезные», где еще была надежда найти золото или серебро. Землевладельцы безропотно должны были подчиняться и лишаться своих крепостных. Вымирание индейцев шло весьма быстрым темпом на Эспаньоле, на Кубе, на Ямайке, на Малых Антильских островах. Их не только морили на работе, но подвергали самым зверским истязаниям вплоть до сожжения на медленном огне, вплоть до истязания до смерти маленьких детей с целью наказать за что-либо их мать.

Относительно коренного населения Америки в политике испанцев и португальцев в самые первые времена, еще до завоевания Мексики, изредка проявляется стремление хоть немного считаться с силами и хозяйственными возможностями этих новых несчастных подданных и не грабить их дотла, сразу, в один прием.
Но вскоре, когда индейцы стали уходить куда глаза глядят, а остающиеся не выдерживали рабского труда, европейские колонизаторы взяли курс на полное ограбление, а затем и физическое уничтожение тех племен, землю которых они завоевывали и заселяли. И, собственно, только там, где индейцы по существу могли регулярно и периодически доставлять те ценности, которых нельзя было раздобыть без них, их щадили и обращались с ними терпимо. Это наблюдалось, например, в Канаде, в Массачусетсе, в северных колониях французов и англичан, где европеец нуждался в местном жителе. Ирокез, исчезавший на несколько месяцев и возвращавшийся с севера с собольими, енотовыми, песцовыми, горностаевыми, куньими мехами, был необходим французскому или английскому купцу. Но на юге индейцы не были и не могли быть такими добытчиками драгоценного и трудно отыскиваемого товара. Значит, можно было их выгонять из страны, или убивать, или запрягать в заведомо для них непосильное рабское ярмо, т. е. тоже убивать, но не в один прием, а в течение 5—10 лет.
Первым племенем американских индейцев, которое сплошь было обращено в рабское состояние и отдано испанским колонистам по особому королевскому указу, были карибы, самый же указ испанского короля мотивирован был войной, которую карибы вели против испанцев на так называемых Малых Антильских островах, разбросанных цепью от Пуэрто-Рико к югу до самого материка (до устьев р. Ориноко). Карибы сопротивлялись отчаянно, и их больше уничтожали, чем обращали в рабство. Как на Малых, так и на Больших Антильских островах (Кубе, Ямайке, Гаити — Сан-Доминго, Пуэрто-Рико) местные племена стали вымирать гораздо быстрее, чем на материке.
Главная беда для нынешних защитников испанской колонизации XVI в. заключается в том, что им решительно мешает неопровержимое на веки веков свидетельство упомянутого уже Лас-Касаса. Нужно же было беспокойному и пылкому монаху Лас-Касасу упустить из виду, какой вред он принесет своими разоблачениями не только светским, но и духовным угнетателям индейцев в глазах самого далекого потомства!
Книга Лас-Касаса легла в основу всего, что писалось об индейцах в первые времена испанской конкисты. И старые историки вроде Банкрофта, автора «Истории Центральной Америки», и более новые вроде Джона Фиске, автора «Открытия Америки»,9 книги, кстати сказать, переведенной на русский язык в 1893 г., Бриона, автора вышедшей в 1929 г. новейшей биографии Лас-Касаса, никогда не сомневались не только в искренности, но и в объективной правдивости нарисованной Лас-Касасом страшной картины.
Выше уже говорилось, что еще при жизни Колумба индейцев не только обращали в рабство на открытых им островах, но и отсылали на продажу в Европу, где, впрочем, их очень скоро убивали климат и тяжкий труд.
Уже с 1498 г. сам Колумб, а за ним первые переселенцы из Испании в Америку не переставали домогаться обращения в рабство всех индейцев вообще, жалуясь на невозможность иначе добыть, себе какие бы то ни было средства к существованию.

Португалия жила экономически и политически и в XV, и в XVI, и в XVII вв. в довольно тесной связи с Испанией. В течение, например, целых 60 лет (1580—1640 гг.) она, как это уже отмечалось, даже и чисто формально утратила самостоятельность и стала частью владений испанского короля Филиппа II и его преемников.
В Португалии промышленность развивалась в XV и XVI вв. несравненно слабее, чем в Испании. Импорт испанских товаров душил те ростки промышленной деятельности, которые появлялись в Португалии и до и после географических открытий XVI в. Но это было не единственной причиной сравнительно слабого развития промышленной деятельности Португалии. Здесь тоже наблюдался в XV—XVI вв. процесс обезземеления как свободного, так и крепостного и полукрепостного крестьянства, но разложение феодальных отношений шло медленнее. Латифундии там, где они образовывались, не превращались с такой легкостью и быстротой в пастбища, как в Испании; природные условия этой небольшой территории тоже далеко не так благоприятствовали скотоводству, как в большой соседней стране. Жителей в Португалии в эту эпоху числилось около одного миллиона человек. Поэтому Португалия не заселяла (и не могла заселить) своих заморских владений в XVI в. своими же эмигрантами-колонистами, как это сделала Испания. Колониальные владения Португалии, если исключить совсем почти безлюдную долгое время Бразилию, были расположены в Восточном, а не в Западном полушарии, в Южной Азии, т. е. в очень населенной еще до путешествия Васко да Гамы культурной Индии и на островах Индонезии, и эти владения были больше укрепленными купеческими факториями с конторами, складами товаров и гаванью для приходящих и отходящих судов, чем такими настоящими колониальными царствами, какими обзавелась Испания в первые же 40—50 лет после экспедиции Колумба.
Индийцы, которых обирали торговым путем и при случае открыто грабили всеми прочими путями португальские купцы и их приказчики, португальские наместники и их солдаты, хорошо понимали, что настоящими владыками их страны португальцы не могут стать вследствие отсутствия достаточного по численности человеческого материала. Выработавшаяся на Малабарском берегу Индии индийская присказка гласила: «Большое счастье, что португальцев на свете так же мало, как львов и тигров; если б их было столько, как бывает у других народов, они бы сожрали нас всех». Жители Антильских островов и целого ряда мест (Мексика, Перу, Гондурас) на материке Америки на собственном страшном опыте должны были убедиться, что испанцев несравненно больше, чем португальцев. Американские племена поэтому не могли, к несчастью для себя, приложить индийскую поговорку к своим безжалостным мучителям.
В течение XVI—XVIII вв. за океаном на территории Южной и Центральной Америки и на Антильских островах создалась в самом деле громадная «Новая Испания», заселенная испанскими колонистами и говорящая (до сих пор) на испанском языке.
Ничего подобного Португалия не создала. После скоротечного торгового величия, потеряв после ста с лишним лет свои владения в Индии и в Индонезии, португальцы всюду, где теряли свои фактории и земли, исчезали без малейшего следа, как будто их никогда там и не было.
Даже в Бразилии испанский язык с давних пор и очень успешно конкурировал и конкурирует с португальским. А на побережье Индии, на Цейлоне и в Индонезии, на Мэлаккском полуострове, голландский купец, прогнав португальского из его конторы, занял его место и продолжал торговлю с аборигенами, начатую его предшественником. Вот к чему свелось в Индии и в Индонезии крушение португальского могущества в первой половине XVII в., всего спустя сто с небольшим лет после деятельности генерал-губернатора Альбукерке, этого «португальского Наполеона», как его любит называть и теперь еще португальская националистически настроенная историография.

Испания первой половины XVI в., таким образом, дает общую картину, являющуюся прекрасным реальным комментарием к знаменитой марксовой характеристике первоначального накопления: «превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, экспроприация у широких народных масс земли, жизненных средств, орудий труда» здесь, в Испании XVI в., также образовала «пролог истории капитала».8
А промышленность действительно росла такими темпами, каких еще никогда в испанской истории до тех пор не было. Свидетельств об этом у нас не меньше, чем воплей и жалоб (официальных и частных) по поводу обезлюдения деревень и упадка земледелия.
С давних пор испанские скотоводы разводили великолепные породы тонкорунных овец, и в этом отношении вплоть до XIX в. никто не мог в Европе с ними конкурировать, так что, например, первым распоряжением Наполеона при завоевании Пиренейского полуострова  был  приказ  об  угоне  стад  мериносов  во  Францию.
В XVI в. эта драгоценная тонкая шерсть обрабатывалась в самой Испании и вывозилась на продажу за границу и в колонии Нового Света. В одном только городе Сеговия (в центре суконного производства) в середине XVI в. выделкою сукон было занято 34 тыс. рабочих, и специально для сеговийских мануфактур и мастерских разводилось и паслось в этой области 1V2 млн овец («шерстяных голов», как они назывались, — cabezas lanares). Фланель и шерстяные материи, более грубые и более дешевые, выде-лывались в Толедо, но к концу XVI в. в производстве более тонких сукон Толедо стал успешно конкурировать с прославленными по всему свету сеговийскими суконщиками. Во второй половине XVI в. в Толедо и в местностях Ламанчи, работавших на толедских хозяев, шерстяное производство давало работу 38250 рабочим. За Сеговией и Толедо шли Вальядолид, Сарагосса, Гранада, Сала-манка, Валенсия, Барселона, Самора, Сьюдад-Реаль, Авила. В одной Сарагоссе действовало в середине XVI в. больше 15 тыс. ткацких станков, а Сарагосса вовсе не считалась очень крупным центром шерстяной промышленности. Уже по этому можно судить о размерах промышленности в тех из перечисленных городов, относительно которых не сохранилось достоверных цифровых свидетельств.
Быстро росла и шелковая промышленность. Еще в конце XV в. в центре испанского шелкоделия Толедо и в окрестных местах этим промыслом занималось около 10 тыс. рабочих, считая и тех, которые работали по сбору сырца, а уже в середине XVI в. — больше 50 тыс.! Считалось, что ежегодно в Толедо поступает в работу на шелкопрядильные станки около 600 тыс. фунтов шелка-сырца. Широко распространена была выделка шелковых тканей и в Гранаде, и в Валенсии, и в Севилье, где по не очень достоверным, впрочем, свидетельствам к 1564 г. было до 30 тыс. рабочих-шелкоделов.
В этих же промышленных центрах (Сеговии, Толедо, Кордове, Гранаде, отчасти Мадриде, Севилье, Сарагоссе) процветало и изготовление таких товаров, как шапки, перчатки, чулки, сапоги, кожевенные изделия, одежда и т. п.
Металлургия сосредоточивалась в Толедо, славившемся своими клинками, шпагами и вообще оружием. С испанскими оружейниками решительно никто в Европе не осмеливался конкурировать. Да и сукно Англии и Франции и шелковые материи Лиона вступили в конкуренцию с испанскими товарами лишь в XVII в. и только к концу XVII в. окончательно их оттеснили.
Все эти товары шли в больших количествах в американские колонии. И чем больше таможенное законодательство в Европе стесняло импорт из Испании, чем больше вредили этому импорту войны, которые вела Испания, чем более оскудевал французский рынок из-за внутренних смут и междоусобиц до и после Варфоломеевской ночи, чем больше возрастало богатство колонистов-плантаторов в испанских владениях в Америке, тем более возрастало и без того огромное значение для Испании этого монопольно ей принадлежащего колониального рынка.

Не очень прибыльными на первых порах оказались результаты открытий Колумба. В 1496 г. на острове Куба был такой лютый голод, что пришлось из Испании посылать туда хлеб и съестные припасы. Торговля сводилась к непосредственному обиранию аборигенов под видом обмена. Эти «торговые» сделки так наивно и назывались «отобранием» (rescates).6 Ни кожа, ни сахарный тростник, ни хлопок, ни кофе — ничто из тех богатств, которые через 25—30 лет, а особенно с 30—40-х годов XVI в. стали прибывать в Европу, еще не грузилось на испанские корабли, отплывавшие в обратные рейсы в первые годы после открытия Колумба. Еще не было плантаций, и, кроме относительно очень небольших количеств золотого песка, ничем еще новые владения не успели испанцев порадовать.
Но уже с третьего десятилетия XVI в. картина меняется. Испанский торговый капитал неустанно требовал обследования новых стран и налаживания их эксплуатации. Тут прежде всего нужно отметить очень важную роль большой и богатейшей итальянской колонии (в частности, генуэзской), уже давно начавшей образовываться в Кадисе, в Севилье, в Мадриде. По мере того как пустело Средиземное море и прекращалась торговля со странами Леванта, многие североитальянские купцы, промышленники, владевшие капиталами, перебирались со своими фондами, со своими торговыми навыками и знаниями, со своей жаждой широкой коммерческой деятельности в Испанию, в Португалию, в Англию, в эти приатлан-тические страны, которым предстояло такое великое экономическое будущее. Америго Веспуччи, давший первое систематическое описание берегов Нового Света и получивший за этот скромный труд такую славу (Америка была названа его именем), был флорентийцем, натурализовавшимся в Севилье. Гримальдо, Кастелло, Гаспар Чентурионе были богатыми генуэзскими выходцами, переселившимися в Испанию и деятельно участвовавшими своим капиталом в организации первых торговых экспедиций, отправлявшихся из Севильи, Кадиса и других испанских портов в Америку. И когда уже во втором и третьем десятилетиях XVI в. торговля с Америкой стала заметно расти, в этом росте особенно бросалось в глаза именно активное участие купцов и ростовщиков, переселившихся из Генуи, Венеции, Флоренции, Пизы.
К этим привезенным из Италии капиталам, когда мы говорим о торговле Испании с Америкой, нужно причислить, конечно, и капиталы чисто испанские. Очень характерно деятельное участие аристократии и вообще дворянства в экономической эксплуатации новых колоний. Бедный идальго, рядовой дворянин Кортес завоевывает Мексику; старинный аристократ герцог Медина Сидония входит в компанию с двумя ткачами (конечно, хозяевами ткацких мастерских), и они втроем заключают цеховые договоры, вкладывают капиталы, снаряжают корабль, покупают товары, уславливаются насчет будущей прибыли, и корабль, имея на борту обоих ткачей и представителя герцога Медины Сидония, отплывает в Америку. Это — характерный конкретный образчик того, как дворянство и буржуазия работали вместе на поприще наживы в Новом Свете.

Ученые тратят много сил и средств для того, чтобы дать ясное представление о далеком прошлом Южной Америки. Археологические раскопки дали известные результаты, из них можно заключить, что в обеих странах, и в Мексике и в Перу, сложились государства, присваивавшие труд рабов и общинников. Основной отраслью хозяйства в Мексике было поливное земледелие, в Перу — ирригационное земледелие и скотоводство. Сохранились развалины и следы городов, храмов, двухэтажных построек, акведуков. Книги американского историка Вильяма Прескотта «История завоевания Мексики» и «История завоевания Перу», вышедшие в XIX в.,5 дают тщательное и талантливое изложение внешней стороны походов испанских завоевателей Кортеса и Писарро, понятие о преимуществах европейского холодного оружия, о коннице, наводившей ужас на индейцев, но эти книги лишены всякого научного подхода. В них нет анализа внутренней жизни завоеванных государств, междоусобиц, раздиравших различные племена. Из записей католических священников, сопровождавших отряды конкистадоров и передававших свои беседы с индейцами, следует, что последние слишком поздно распознали, с кем они имели дело, всю жестокость замыслов пришельцев и то, что надо было уничтожить испанцев сразу, а не ждать, пока испанцы уничтожат их. Воспринять европейскую цивилизацию они не хотели и не могли. Да и какую цивилизацию несли им испанцы? Их завоевания являлись тем, что в военной науке называется глубокой разведкой. В историческом масштабе в лице Кортеса или Писарро с их отрядами конкистадоров такую глубокую разведку вели европейские колониальные державы, и в частности Испания и Португалия.
Параллельно и одновременно с захватом Южно-Американского континента шли закрепление и развитие эксплуатации Вест-Индского архипелага под властью конкистадоров. Посмотрим, какие применялись при этом методы, как они отразились на взаимодействии экономики Испании и ее колоний в Новом Свете и к каким результатам международного характера они привели.
Колониальные завоевания, ограбления и порабощения аборигенов, организация плантационного хозяйства — все это включилось в процесс первоначального накопления, начавшегося в Испании и Португалии еще до «эпохи открытий». Колониальная империя, которая была так быстро создана в эпоху конкистадоров, в свою очередь подготовила и ускорила создание нужных условий для развития в самой Испании текстильной и металлургической промышленности. Одновременно тот же задолго до XVI в. начавшийся процесс постепенного обезземеливания мелкого производителя — крестьянина (особенно в торговой и промышленной Каталонии, а также в Кастилии и Арагоне)—сильно помог быстрому росту числа переселений за океан. Только разве Англия XVII—XVIII вв. может сравниться с Испанией XVI—XVII вв. в этом отношении: колонизационный поток, шедший из Испании, не скудел около двух столетий. Ни Португалия, ни Франция, ни Голландия не могут в этом смысле равняться с Испанией.
Плантационное хозяйство в испанских владениях Нового Света с подневольным трудом сначала индейских племен, а потом, когда они вымерли или разбежались, с подневольным трудом привозных африканцев не являлось своеобразным повторением феодального строя, как это было, например, в Палестине после первого крестового похода, а представляло собой нечто более сложное: плантационное хозяйство колоний включалось в экономический процесс, происходивший в самой Испании в эпоху первоначального накопления.
Все экономическое значение новооткрытых стран выявилось, правда, не сразу, не в самые первые годы XVI в.

Нынешняя Бразилия — колоссальная страна, превосходящая по размерам примерно в семь раз Францию и Германию, вместе взятые, она занимает территорию больше 8.5 млн км2. Но в течение всего рассматриваемого нами периода, т. е. вплоть до начала XIX в., из этой колоссальной массы земель не только колонизована, но даже просто хоть сколько-нибудь обследована была едва ли одна сотая часть. Несметные природные богатства Бразилии тоже лишь медленно и постепенно осваивались и входили в круговорот экономической жизни. Теперь Бразилия — главная на земном шаре поставщица кофе. Но культура кофе в Бразилии в XVI и XVII вв. была еще довольно мало распространена, и лишь в XVIII в. кофейные плантации стали одним из главных богатств страны. Какао, хлопок, сахарный тростник стали возделываться с конца XVI в. Добыча каучука (теперь столь существенная статья бразильской экономики) тоже до XVIII в. большой роли не играла. Воск (с воскового дерева), драгоценные породы дерева, бразильские орехи, бразильские лекарственные травы, древесные плоды и кустарники — вот что прежде всего привлекало внимание первых переселенцев. Конечно, искали они и золото и драгоценные камни. Но долго 'ничего не находили. Только в середине 70-х годов XVI в. в одной провинции (Сан-Паулу) промывка речного песка дала впервые золото. С тех пор, правда с большими перерывами, золото не переставало добываться в Бразилии, но в небольших количествах. Вначале XVIII в. в Бразилии (в области Минас-Жерайс или по португальскому произношению Жерайш) были найдены первые алмазы и алмазные россыпи, давшие в общем гораздо больше дохода, чем золото. Бразильские алмазы славились в XVIII и XIX вв. во всем мире, и только впоследствии на мировом рынке их стали вытеснять драгоценные камни Южной Африки.
Итак, в XVI и XVII вв. Бразилия была беднейшей из португальских колоний. Переселялись туда неохотно. Туда ссылали осужденных преступников, туда же с середины XVI в. стали ссылать евреев, сначала новообращенных, заподозренных в тайном возвращении к иудейству, а потом и всех вообще евреев, которых действовавшая в Португалии инквизиция считала нужным сослать. Открытие золотого песка в Сан-Паулу в 1576—1577 гг. вызвало было приток переселенцев-золотоискателей, но вскоре в Сан-Паулу перестали находить золото, и только через 100 лет, когда в 1680 г. уже в другом месте (также в Минас-Жерайс) нашли и продолжали находить золото и притом в гораздо большем обилии, чем в Сан-Паулу, эта золотоносная территория, где к тому же, как уже отмечено, были впоследствии открыты и алмазы, стала заселяться гораздо быстрее, чем другие части Бразилии.
В XVI—XVIII вв. в Бразилии постепенно распространялось плантационное хозяйство. И здесь, как и в испанских колониях, был свой период попыток обратить местных жителей в плантационных рабов; и здесь это тоже оказалось невыгодным и просто невыполнимым. И в Бразилии плантаторы прибегали к покупке захваченных в Африке и обращенных в невольников людей. Работорговцы второй половины XVI в. еще не считали Бразилию особенно хорошим рынком сбыта «черного товара», как они его называли, но в XVII и особенно в XVIII—XIX вв. импорт рабов в Бразилию расцвел пышным цветом, и рабство там сохранилось вплоть до конца XIX в., когда оно было отменено законом от 13 мая 1888 г. Бразильские плантаторы торговали по закону, открыто только с португальскими купцами, но тайно также с испанцами и англичанами. Уследить за этой контрабандой португальцы могли лишь с очень большим трудом. Да впрочем, пока у португальцев в руках была индийская торговля и торговля с индонезийскими островами, они не очень были заинтересованы в торговых сношениях с этими бедными поселениями, основанными на пустынном громадном берегу Атлантического океана.
Тем не менее когда начались первые гонения на гугенотов во Франции и когда в Рио-де-Жанейро в 1555 г. прибыла небольшая партия французских переселенцев под начальством вице-адмирала Дюран де Вильганьона, их попытки устроиться на острове недалеко от Рио-де-Жанейро встретили ожесточенное сопротивление со стороны португальцев. Французский поселок подвергся нападению и уничтожению, французы были отчасти перебиты, отчасти изгнаны из страны.

Кроме новых громадных приобретений Испании — Перу и Чили, еще раньше была открыта Венесуэла. Собственно, уже Колумб в третье свое путешествие открыл берег этой страны. Ее посетил затем в 1499—1500 гг. Америго Веспуччи, первый географ, побывавший в новооткрытых землях и описавший их. Его именем, как известно, и был назван огромный вновь открытый континент. Он нашел сходство между обследованным им берегом неведомой страны и венецианскими лагунами и назвал страну «маленькой Венецией» (Venezuella). Но испанцы прочно овладели Венесуэлой значительно позже, в 1525—1535 гг. Тут было найдено золото, и тут же впервые стала слагаться легенда о лежащей где-то между Перу и Венесуэлой (впрочем, точные указания варьировались) волшебной стране, золотой стране (El Dorado), где местный государь, раз в году купаясь в священном пруду, вымазывается перед этим особою мазью и, погрузясь у берега на дно, выходит затем из воды с ног до головы покрытый золотым песком. Это таинственное Эльдорадо сыграло бесспорно роль в энергичных разведках и поисках, приведших в первой же половине XVI в. к более обстоятельному обследованию восточной части Южной Америки.
В конце концов название Эльдорадо было дано обширной стране по низовьям р. Ориноко. Но миф о «настоящем» Эльдорадо, где золото лежит песчаными кучами по берегам рек и озер, продолжал жить в воображении моряков и колонистов, постепенно заселявших южноамериканские владения Испании.
С течением времени по мере новых захватов, совершаемых испанцами, стала расти и экономическая значимость открытий Колумба. Вместе с тем и Португалия, вопреки Тордесильясскому договору, не намеревалась ограничиться «восточными» приобретениями. В начале XVI в. колонизаторские попытки и усилия португальцев распространились отчасти и на Америку. Экспедиции, отправлявшиеся туда   вслед за Колумбом,   субсидированные   королем   Португалии Мануэлем, являлись для них своего рода перестраховкой. Хотя, конечно, в Новом Свете португальцы в силу упомянутого договора уступали поле деятельности испанцам, одной из их экспедиций с кормчим, служившим ранее у Веспуччи, удалось открыть громадную часть его южной половины и тем самым положить начало колонии в Бразилии.
Обыкновенно историю этой колонии начинают с указания на то, как 21 апреля 1500 г. португальский капитан дон Педро Альварес Кабраль, корабли которого противные ветры и сильные морские течения отнесли далеко на запад от берегов Африки, где он крейсировал, увидел берег страны, до тех пор неведомой, высадился там и объявил ее владением португальского короля. Эта страна, где было обнаружено драгоценное твердое дерево бразиль, была вскоре после открытия названа Бразилией.
Таким образом, все открытие объясняется чистейшей случайностью. Но в последние годы португальская историография пытается доказать, что открытие Бразилии было вовсе не случайным, а явилось результатом обдуманного плана географических обследований и т. п. Много занимается этими вопросами, например, Кортезано в своем появившемся в 1922 г. в Лиссабоне специальном исследовании.
Так или иначе португальцы постепенно утвердились на восточном берегу Бразилии, и испанцы им не воспрепятствовали, отчасти имея в виду компенсации, отчасти потому, что далеко не сразу и сами португальцы узнали и оценили доставшееся в их руки владение. К тому же в 1580 г. на целых 60 лет вся Португалия попала во власть испанцев, а после 1640 г., когда она освободилась, у испанцев уже не было ни силы, ни охоты претендовать на Бразилию. Да и Тордесильясский договор в XVII в. представлялся курьезным анахронизмом. Так Бразилия и осталась португальской колонией вплоть до весны 1808 г., когда португальский король Иоанн VI, гонимый Наполеоном, успел спастись от маршала Жюно, вошедшего с французскою армией в Лиссабон, бежал в Бразилию и здесь (в мае 1808 г.) провозгласил себя наследственным императором Бразилии, отныне ни от кого не зависимой державы. 16 ноября 1809 г. последний бразильский император Педро II был низложен с престола, и теперь Бразилия — федеративная республика.