Восстание Нидерландов против Испании и вступление их в историю колониальной политики мы рассмотрим на основе отмеченного выше принципа. Мы устанавливали, что военным взрывам всегда предшествует подготовка подспудных сил, которые проявляются в действии только тогда, когда одна из заинтересованных сторон не находит себе другого выхода. Мы должны, следовательно, предпослать  изложению непосредственно нашей темы характеристику причин, побудивших нидерландскую буржуазию пойти на страшный риск, втянув свою страну в долголетнюю тяжелую войну, иначе говоря, — краткий обзор экономического и международного положения Нидерландов начиная с конца XV и до середины XVI в.
К выводу, что открытая война с Испанией стала неизбежна, первыми пришли Нидерланды.
В результате ряда войн и сцепления династических и дипломатических конфликтов и соглашений Нидерланды в XVI в. входили в так называемую Священную Римскую империю, над которой «никогда не заходило солнце».
С 1519 по 1556 г. во главе ее стоял император Карл V, он же (с 1516 г.) испанский король, с которым были связаны отношениями феодальной зависимости в Европе и Португалия, и несколько сот раздробленных германских княжеств, и отдельные французские провинции, и Северная Италия, и Сардиния, и Сицилия, в Африке — территория Алжира и Туниса, в Америке — необъятные и неисследованные земли. Магистральная линия европейской политики Карла V, смысл всех войн, которые велись в последние 30 лет его царствования, были направлены отчасти на сохранение имперской власти, но еще больше — на насильственное ее расширение, на превращение ее во власть реальную, способную самостоятельно решать все вопросы экономики и политики многих европейских государств.
Границы тогдашних Нидерландов — по-русски «низких земель» — совпадали с границами теперешней Бельгии и теперешних Нидерландов, вместе взятых. Эти провинции, расположенные на пологих, низких берегах, ежегодно заливаемых на большом пространстве, защищались, как и сейчас, плотинами. Но в XVI в. эти ограждения были так примитивны и непрочны, что вспаханным полям постоянно грозили наводнения. Главным средством пропитания и предметом обмена на хлеб с соседними неприморскими княжествами Центральной Европы для нидерландцев оставались товары, приносимые рыбным промыслом. Обнаружение в Атлантическом океане рыбных богатств Ньюфаундленда представлялось им спасением. Этот громадный (110 670 км2) остров, замыкающий собой залив Святого Лаврентия, лежащий в таком близком соседстве от французской Канады и от северной части бывших английских колоний Северной Америки, неминуемо должен был, как мы покажем дальше, из-за своего географического положения сделаться яблоком раздора между англичанами и французами. Но в рассматриваемую нами эпоху он представлял собой в одном, очень важном отношении колоссальное богатство: в его прибрежных водах находились (и находятся) несметные количества самой разнообразной рыбы, и прежде всего питательной, жирной трески. В XVII и почти в течение всего XVIII в. потребление рыбы в Европе было чрезвычайно велико. Во-первых, рыба была гораздо дешевле и доступнее мяса; обилие рыбы в Ньюфаундленде позволяло продавать ее дешевле. Во-вторых, церковные посты, когда мясо и молочные продукты есть запрещалось, соблюдались весьма усердно, и много дней в году приходилось питаться преимущественно рыбой. В-третьих, в Англии, например, рядом парламентских законов и правительственных распоряжений в XVI в. (и позже) потребление мяса ограничивалось и стеснялось (для сохранения животноводства и по разным другим соображениям). Бывали такие эпохи, когда потребление мяса воспрещалось целых 153 дня в году. Все это, вместе взятое, делало потребление рыбы предметом первой необходимости в прошедшие века в несравненно большей степени, чем в настоящее время. Можно легко представить себе поэтому, какое значение сразу приобрел Ньюфаундленд, когда обнаружилось, что его воды чрезвычайно богаты рыбой.
Когда же, согласно Тордесильясскому договору 1494 г., испанцы стали предъявлять исключительные права на плавание в Атлантическом океане, нидерландцы толковали его постановления в свою пользу. Они ликовали при вестях об ограблении имущества, пленении и потоплении английских или французских кораблей и не спешили осуждать испанцев за их жестокость, считая, что заодно и они, нидерландцы, освобождаются от нежелательных соперников и перед ними раскрываются морские пути не только в Ньюфаундленд, но и в Индию.
Опираясь на то, что в лице Карла V они имели и императора и короля испанского, нидерландцы полагали, что их вклад в имперскую казну дает им права на положение, равное испанцам. Были годы, когда в имперский бюджет 66%, т. е. 2/з, поставлялось ими, а со всех остальных своих земель империя не могла собрать больше 7з. Казалось, что за такое тяжелое обложение нидерландцы должны были бы получать соответствующие компенсации. Но в своих ожиданиях они просчитались и вскоре убедились, что испанцы ничем не отличают их от мореходов других наций.

Что касается Африки, то голландцы успели в конце XVII в. забрать в свои руки остров Маврикий, открытый португальцами на юго-востоке этого континента в Индийском океане в первом десятилетии XVI в. (лет через 11—12 после первого путешествия Васко да Гамы), и владели им больше 100 лет. В 1710 г. он был захвачен французами, переименован в Иль-де-Франс и до конца рассматриваемого в наших очерках периода оставался в руках французов, став одним из богатейших колониальных владений старой Франции как поставщик сахара, рома, ванили, алоэ и других ходких восточных продуктов потребления. В дополнение к объяснению причин громадных успехов торговли голландского объединенного в компании крупного купечества и голландских промышленников следует отметить еще одно обстоятельство, облегчившее их далекие и сложные операции. Я имею в виду не только обилие денежных средств, уже бывших в стране к моменту избавления от испанцев, но и превосходную организацию банковского дела. 31 января 1609 г. была подписана правительством хартия на основание Амстердамского банка. Этот банк просуществовал до того времени, когда Голландия была завоевана французами уже в эпоху французской революции 1789 г. В XVII и XVIII вв. он считался одним из богатейших, а временами и самым богатым банком в мире. Этот банк пользовался в коммерческих кругах Европы неограниченным доверием, его кредитные билеты ходили наравне со звонкой монетой. Слова Маркса (именно об интересующих нас временах) о том, что государственный долг делается одним из сильнейших орудий первоначального накопления,4 блистательно подтверждаются историей сношений Амстердамского банка, с одной стороны с голландской государственной казной, с другой — с голландской Ост-Индской компанией.
Голландская колониальная торговля со всеми войнами, которые она породила, не только имела в своем распоряжении государственные народные средства, но в образе Амстердамского банка — удобнейшее орудие для выкачивания из населения метрополии нужных ей средств. В Голландии еще раньше, чем в Англии и во Франции, колониальная система создала те неслыханно благоприятные условия для образования государственного долга, которые Маркс приравнивает к оранжерейным, искусственно благоприятным факторам, способствующим усиленному и ускоренному расцвету плода. Этим ядовитым для всех, кроме капиталистов, плодом и оказался государственный внутренний долг сначала Голландии, а потом, как мы увидим, и других колониальных держав.
Вернемся к началу освобождения голландских провинций.
Еще шли в европейских дипломатических канцеляриях рассуждения о том, признавать или не признавать Голландию самостоятельным государством, — вопрос, решенный лишь в следующем столетии, — как Тордесильясскому договору был нанесен непоправимый удар: в 1595 г. у берегов Индии появились голландские корабли.
После победоносного восстания против испанского владычества голландцы продолжали борьбу. За океаном — на побережье Индии, на индонезийских островах, на Цейлоне, Целебесе, Яве и других — они в первую очередь столкнулись с португальцами, которые хотя и подчинились с 1580 г. испанцам, но успели к тому времени обосноваться в факториях к югу от Малабарского побережья, на островках Гоа и на Молуккском архипелаге.
Уже с первых лет XVII в. начинается быстрое безостановочное вытеснение португальских колонизаторов, причем всюду, где португальцы теряли свои фактории и земли, они исчезали без малейшего следа, как будто их там и не бывало.
В первые времена захвата индонезийской торговли голландские коммерсанты не только не делали никаких сколько-нибудь заметных территориальных завоеваний, но совершенно сознательно и не стремились их делать. «Мы нашли море, а не землю», — говорили о себе голландские мореходы и купцы, проникавшие все дальше и дальше к востоку и к западу Индонезии. Голландская Ост-Индская компания желала одного — захватить всю эту торговлю исключительно в свои руки, заменить португальскую монополию своей.
Последствия факта овладения индонезийской и отчасти индийской торговлей были, однако, для Голландии иными, чем для Португалии. Южноазиатская торговля с ее прибылями оказалась фактором, могущественно содействовавшим ускорению ликвидации феодальных отношений в обоих государствах, но в то время как в Португалии мануфактура и до, и во время, и после эпохи колониального могущества развивалась крайне слабо, в Голландии бывшая налицо уже со второй половины XV в. и усилившаяся в XVI в. промышленная деятельность росла, по мере того как голландцы отнимали у Португалии ее колониальные владения и ее торговые фактории и связи. Произошло это именно потому, что в Голландии до ее выступления в качестве колониальной державы уже были прочные экономические основы для зарождения и подъема капиталистического производства. Это производство переживало еще младенческий мануфактурный период развития, когда «торговая гегемония обеспечивает промышленное преобладание»,5 когда господство принадлежит торговой буржуазии.
В этом смысле Маркс и берет сравнение Голландии с Португалией 6 как наглядный пример того, что одних лишь американских продуктов и азиатских сокровищ недостаточно, чтобы дать той или иной стране возможность перейти к высшим формам производства, к капиталистическому производству, если нет налицо уже раньше выработавшейся экономической основы для этого.

Процветание голландской торговли началось после жестоких преследований, обрушившихся в 1637 г. на португальцев и кончившихся изгнанием португальцев из Японии в 1642 г. Эти преследования были вызваны крайней ретивостью, проявленной португальскими миссионерами в насаждении христианства. Но сама быстрота и бесследность (навеки) исчезновения португальцев показывает, что сколько-нибудь прочных корней португальская торговля тут не пустила. Все выгоды этой торговли перешли к голландцам. Были годы, когда, например, голландцы вывозили из Тайваня в Японию китайских шелковых материй на большую сумму, чем они ввозили этого же товара (и из тех же складов на Тайване) во все остальные места, с которыми торговали. Они стали не только торговыми посредниками между Китаем и Японией,  но и  между Китаем,  Молуккскими  островами  и  островами Индонезии, с одной стороны, и Персией, Аравией, даже Восточной Африкой — с другой.  Еще со времен ранних путешествий Питера ван дер Брука в 1616 г. к берегам Персидского залива голландцы завели торговую факторию в Бендер-Аббасе (тогда называвшемся Гамброном), а в  1645 г. получили от персидского шаха разрешение свободно проживать и торговать во.всей Персидской империи. Они  широко  воспользовались  этим  разрешением,  и  их  торговые экспедиции  уже  проникали  в глубь Западной  Азии,  к  Северной Аравии,  к  Малой  Азии,  к  Сирии.   Недаром  Лейбниц  советовал Людовику XIV  завоевать  Египет  и этим нанести удар голландской  торговле.  От  Китая  и  Японии  через  полуостров  Малакка, острова Суматра, Целебес, Ява, Цейлон, через торговые фактории на берегах Индии Голландия распространяла свое влияние на Аравию, Персию, страны Леванта. Весь Восток оказался ее данником. Уже в  1610 г. голландские купцы впервые привезли в Европу китайскую   сушеную   травку — чай,   и   этот   продукт   к   середине XVII в. приобрел громадное коммерческое значение. Европа стала потреблять  чай  в  гораздо  больших  количествах,  чем  это  делала Азия, кроме разве самого Китая. Чай, шелк, лакированные изделия — вот чем  Восточная Азия  одарила  голландских предпринимателей.  А  Западная  Азия,  именно Аравия,  дала  им  драгоценный, лучший в мире кофе. В  1616 г. голландцы, пройдя Баб-эль-Мандебским    проливом    из    Аденского    залива   в   Красное   море, нашли  у  выхода  из  этого  пролива,  на  восточном аравийском берегу   Красного   моря,   в   той   южной   части   аравийского   Йемена, которая   называется  Ходжрия,  селение   Моха,   по   голландскому выговору  Мокка.   Здесь-то  они  нашли  драгоценный  кофе,   получивший   название   селения,   где   голландцы   впервые   его   увидели. В том же XVII  в. голландцы завели плантации мокко  (перенеся зерна для посева из только что названных южноаравийских мест) на островах  Индонезии  и на Антильских островах.  В Южной и Центральной  Америке, в   частности   в Бразилии,   кофе  мокко появилось, таким образом, через посредство голландцев. Американское производство кофе в скором времени вытеснило из коммерческого оборота южноаравийский  продукт,  и  только название наиболее   высоких    сортов   кофе   сохранило   память    об   аравийском селении.

Что касается островов Суматра, Борнео, Целебес и более мелких, то, по признанию двух авторитетнейших голландских специалистов, обладание этими островами до начала XIX в. было только номинальным.3 Зато, хотя тяга голландцев к переселению была незначительна, средства их торговых компаний были огромны, гораздо больше, чем аналогичных ассоциаций других европейских государств. У голландской Ост-Индской компании было не только больше денег, благоприятствовало ей не только то, что она объединяла наибольшее число купцов и судовладельцев, но и то, что положение их перед лицом своего правительства было иное. В Голландии по личному составу и по бытовым условиям крупное купечество и правительственная власть были явлениями, почти совпадающими, штатгальтеры и законодательные (местные и общие) органы, около них стоявшие, были в строгом смысле слова лишь политическими органами, творившими волю этой самой Ост-Индской компании или других менее крупных торговых корпораций. В Англии правительству приходилось иногда считаться с давлением социальных сил, например с недовольством потребительских масс и их протестами против монополистов-богачей. В Голландии подобные протесты были либо так слабы, что заглушались и подавлялись, либо так сильны, что протестующие подкупались и дезорганизовывались искусственными мерами. Так или иначе Ост-Индская компания всегда достигала в правительственных кругах всего, чего хотела. Она содержала армию в несколько тысяч человек голландцев и местных жителей, большой по тому времени собственный военный флот, к которому в случае надобности присоединялись правительственные корабли, и еще гораздо больший торговый флот. Она не только быстро вытеснила португальцев из Индонезии, но скоро прибрала к рукам всю торговлю несметно богатых восточноазиатских территорий. Теряла она только то, чем сравнительно мало дорожила со своей специальной, узко купеческой точки зрения немедленной выгоды. Так она потеряла, как мы покажем позднее, североамериканские владения.
Для характеристики поступательного движения Голландии на Востоке остановимся к примеру на малоизвестных сношениях голландцев с Японией.
Голландцы завязали сношения с Японией после своего утверждения на далеком Тайване. Тайвань стал складочным местом, куда привозились китайские товары, эти товары переходили в руки голландских купцов и уже ими отвозились отчасти в Европу, отчасти же в Японию, где голландцы впервые появились еще в 1609 г. Как это ни странно на первый взгляд, голландцам удалось уже в первой половине XVII в. стать торговым посредником между Китаем и Японией. У них завелась своя фактория в Фирандо близ Нагасаки, впоследствии — на острове Десима. Кроме них, японское правительство почти до середины XIX столетия только в виде исключений изредка допускало в страну европейцев.

Могучее развитие голландской торговли в эти лучшие ее времена, т. е. с начала XVII в. почти до последних лет этого же века, было таково, что Голландия считалась страной, безусловно наиболее богатой свободными капиталами, с наибольшим торговым флотом, с наиболее развитой промышленностью. Утвердившись на индонезийских островах, точнее на берегах этих островов, и (временно) монополизировав торговлю с ними, голландцы стали присматриваться к племенам, с которыми они вели торговлю. Не очень много удалось им на первых порах выяснить, но все же больше, чем их предшественникам португальцам. Уже в XVIII и особенно в XIX столетии сведения были значительно пополнены, но это уже были свидетельства о той эпохе, когда индонезийцы два-три столетия успели прожить в общении с европейскими колонизаторами. К тому же сведения, собранные о Яве и Цейлоне, часто довольно произвольно распространялись и на другие места Индонезии. Что же обратило на себя внимание европейских наблюдателей?   Отметим   в нескольких   словах   самое   существенное.
На острове Ява, который они узнали и изучили полнее, чем другие острова и чем полуостров Малакка, не говоря уже о берегах Индии, голландцы застали широко распространенную сельскохозяйственную общину. Вышедшая у нас работа А. А. Губера2 посвящает около 40 первых страниц периоду от древнейших времен Индонезии до XIX в. и содержит, между прочим, совершенно правильное и методически, и методологически, и исторически указание, что та сельскохозяйственная община, которую европейцы застали на Яве, обязана своим возникновением не только индийской иммиграции на остров, но существовала и ранее, сначала в первобытном виде, эволюционируя очень медленно из родовой общины, из родового общего владения землей. Разложившись по мере падения родового строя, возникновения и развития феодальных отношений, древняя община превратилась в изменившихся социально-экономических условиях в общину более нового типа или, говоря словами Маркса (именно об азиатской общине), представляла собой «последнее слово» древнего образования общества.
В связи с основной нашей темой интересно отметить полнейшую зависимость яванской общины от тех мелких и крупных державцев, которые к моменту появления европейцев были верховными обладателями, «помещиками-государями» земли, которым община платила или отрабатывала ренту с круговой ответственностью   общинников   перед   «помещиком-государем».   С   этими-то феодальными царьками и князьками и должны были вступить в непосредственные сношения купцы и агенты голландской Ост-Индской компании, как с ними же еще до голландцев вступали в торговые отношения португальцы.
Такая тактика становилась тем более настоятельной, чем больше вырастала на горизонте экономической экспансии голландцев угроза английской конкуренции.
Но переселялись голландцы за океаны туго. Не было тут ни в XVII, ни в XVIII в. ничего похожего на массовое переселение, каковое имело место в Испании в XVI в. или в Англии в XVII—XVIII вв. С начала XVII в. и вплоть до конца первой трети XIX в. сущность голландских колониальных владений заключалась в обладании в Азии многочисленными факториями на побережье, т. е. гаванями, где были торговые склады, конторы, дома для служащих,. для приезжающих временно или на долгую побывку купцов и их приказчиков и т. д. Тут же располагался и голландский гарнизон, местами нанимаемые Ост-Индской торговой компанией отряды из местных жителей, которыми начальствовали голландские офицеры. Но даже в тех случаях, когда голландцы устанавливали свою формальную власть над островами, фактически владели этими землями местные князьки, которые выжимали все соки из подвластного населения, отдавая Ост-Индской компании лишь условленную дань, за что эта компания охраняла их самих от их подданных.
Исключением, пожалуй, являлась одна Ява, наиболее прочно и реально завоеванная голландцами, но и здесь, когда голландцы вплотную решили перейти к самостоятельному непосредственному плантационному хозяйству и вообще стали утверждаться в глубине острова, это вызвало долгое, пять лет длившееся восстание местного населения. Это было уже в 1825—1830 гг., позднее рассматриваемых нами времен.

23 июня 1596 г. на остров Ява в туземный город Бантам прибыл первый голландский корабль. Это была первая разведка голландского купеческого капитала в далеких южных морях. Уже 20 марта 1602 г. в Голландии образовалась Всеобщая голландская объединенная Ост-Индская компания, которая первой же своей задачей поставила наладить непосредственную торговлю с островами Индонезии, выгнав оттуда португальцев. К этому времени в Голландии уже настолько хорошо знали относительную ценность островов, что на следующий год после образования голландской Ост-Индской компании суда компании появились именно на Молуккских островах, т. е. в самой далекой, но вместе с тем и самой богатой островной группе Индонезийского архипелага. К этому времени португальско-испанские раздоры относительно того, кому торговать с Молуккскими островами, кончились вследствие соединения Португалии и Испании под общей испанской властью. Но жители Молуккских островов, где испанский гнет значительно усилился со времени окончания испано-португальских разногласий, настолько ненавидели и испанцев, и португальцев, что приход голландских судов приветствовался ими с радостью. Ведь на Молуккских островах и португальцы, став испанскими подданными,  повели себя  не так,  как  на  других островах:   имея
испанскую поддержку, они прочно устроились на берегах и бесцеремонно грабили прибрежных жителей.
Голландцы при деятельной поддержке местного населения начали вооруженную борьбу против испанцев и португальцев и стали последовательно вытеснять их с этих островов. Первые же годы торговли с Молуккскими островами и отчасти с Суматрой и Целебесом принесли такие колоссальные барыши, что Голландская Ост-Индская компания решила, не останавливаясь перед расходами, повести систематическую борьбу против своих европейских предшественников по колониальному разбою и, уничтожив португальско-испанскую монополию, заменить ее монополией голландской. Для этого был создан торговый и военно-политический центр голландского влияния на островах Индийского океана. Он находился не на Молуккских островах, хоть и самых богатых, не уж очень отдаленных, а на Индонезийском архипелаге, на острове Ява.
В 1602 г. была организована Ост-Индская голландская компания, в 1609 г. была учреждена должность генерал-губернатора факторий и торговых станций Ост-Индской компании, а уже спустя 10 лет голландцам удалось начать систематический захват княжества Джакарта со столицей того же имени. Разгромив ее, голландцы основали на ее развалинах город Батавию — центр и опорный пункт голландских колонизаторов.
Голландский торговый капитал был могуч, голландская промышленность так быстро развивалась и в свою очередь получила такое снабжение нужным ей сырьем богатейших островов Индонезии, что голландское экономическое, а потому и политическое преобладание очень быстро упрочилось на Яве и на Молуккских островах. Голландцы вступили в ряд торгово-политических договоров с местными царьками, завели в Батавии сильный гарнизон и, укрепив самый город и бухту, могли предпринимать экспедиции и отдельные войны и походы, когда это, по их мнению, требовалось. В 1624 г. голландцы захватили часть китайского острова Тайвань, изгнав оттуда португальцев и завладев их факторией. Затем один за другим последовали два новых блестящих успеха Ост-Индской компании, у которой к тому времени были свое постоянное войско .и сильный флот. В 1641 г. голландцы изгнали португальцев с полуострова Малакка, а в 1658 г. им удалось овладеть португальской укрепленной торговой факторией на Цей-лоне и вместе с тем всей цейлонской торговлей. Это не значит, что голландцы «овладели» всем Цейлоном или всем Малаккским полуостровом, но устроились они прочнее и надежнее португальцев. Ост-Индская компания основывала торговые поселки (фактории), укрепляла их, вела из этих факторий обширнейшую торговлю с местным населением, которое, за вычетом кое-каких прибрежных местностей, оставалось при своей старой политической организации. Постепенно, с конца XVI в., голландская торговая супрематия стала перерастать в политическое владычество над всей территорией и всем населением индонезийских островов.
В самой Индии на западном Малабарском берегу у голландцев были четыре торговые фактории, на восточном Коромандельском — три, на острове Цейлон — шесть, на северо-восточном берегу Индии в Бенгалии — пять, и по одной-две — на важнейших островах.

К 1578 г., через 12 лет после начала революции, расквартированной в Нидерландах с 1567 г. сорокатысячной испанской армии все еще не удалось одержать решительной победы. Назрела необходимость подкрепить эту армию еще новыми 30 тыс. солдат, чтобы добиться хотя бы временного перемирия с нидерландцами и, оставив в Нидерландах небольшой, но надежный гарнизон для подавления очередных вспышек революции, перебросить на новой «армаде», наперед неосторожно окрещенной «непобедимой», все семидесятитысячное войско в Англию.
В истории феодальных и капиталистических государств сплошь и рядом наблюдается, что, когда правящие классы начинают понимать, что время работает против них, они чересчур торопятся с военным наступлением и именно этим ускоряют свой конец. Руководящие политические деятели Испании говорили королю, что сейчас страна их богата, потому что за ней морские пути в Америку и Индию, но нельзя убаюкивать себя таким положением вещей, надо безотлагательно уничтожить потенциальных соперников, поставить на колени голландцев и выбить оружие из рук англичан.
В создание и комплектование громадного по тому времени флота Испания вложила почти все свои финансы. Она поставила на него все свои карты, и они были биты. Гордость испанцев, 130 новых военных судов, десятки торговых судов, захваченных силой или уплатой американскими золотыми слитками частному владельцу любой национальности, в XVI в. легко превращаемых в военные, и 30 транспортных кораблей, способных обеспечить испанский флот оружием и провиантом на полгода, в 1588 г. погибли у английских берегов. В результате этого непоправимого бедствия последовало крушение величия Испании. Она лишилась монополии на морях, а в процессе стремительного развития торговли конкурентов большая часть вывоза из заокеанских стран перешла в другие руки.
Первым конкурентом явилась Голландия. Необходимо остановиться на преимуществах ее экономики, чтобы показать, что именно эти . преимущества обусловили   непосредственно   после   поражения Испании вступление Голландии на поприще колониальной политики.
Голландия уже в первой половине XVI в., когда она еще составляла часть испанских Нидерландов, была передовой в экономическом отношении державой Западной Европы.
Краткий обзор голландских достижений в первые полвека их активной колониальной политики показывает, что самые счастливые для голландской экономики времена были до Кромвеля, до Людовика XIV, хотя конец XVII в. и был для голландской буржуазии как торговой, так и промышленной временем процветания, но это уже был закат «золотого века». Обратимся теперь к его началу.
В самом конце того же XVI в., когда торговое значение Фландрского побережья, оставшегося в руках Испании, стало переходить к Голландии, когда поэтому влияние Антверпена стало падать, а Амстердама — возвышаться, голландское купечество и голландские банкиры стали занимать в европейском торговом мире первенствующее положение. Но и промышленность Голландии, в первую очередь текстильная, в особенности выделка тонких полотен и дорогих сукон, заняла первое место и завоевала рынки даже таких стран, как Англия и Франция, не говоря о более доступных среднеевропейских, где она внедрялась, как нами упоминалось, когда Голландия являлась еще провинцией Испании.
Развитие промышленности и всей экономики Нидерландов в целом было тесно связано с ходом ее колониальных захватов.

Что представляла собой Испания в экономическом отношении к началу нидерландской войны? В XIV и XV столетиях товарно-денежные отношения развивались медленно, и они приводили к консервации феодальных отношений. Лишь в XVI в., вследствие того что Америку открыли испанские мореплаватели, что первые конкистадоры вышли из Испании, что им достались в руки серебряные рудники Потоси — нынешней Южной Боливии, — а позднее и золотые россыпи, в Испанию, как уже упоминалось, хлынул такой поток драгоценных металлов, что необычайно быстрый темп обогащения, казалось, делал эту страну сильнейшей в Европе. Но все же тут было больше видимости, чем солидного укрепления финансов казны или хотя бы правящих классов. Феодальный строй препятствовал оплодотворению и приумножению капиталов. Земледелие в Испании было запущено, промыслы и мануфактурное производство распространялись слабо, а промышленность влачила жалкое существование. Товаров для вывоза Испании не хватало, а с XVI и еще больше с XVII столетия сначала Испания, а потом и вся Северо-Западная Европа стали как бы воронкой, через которую золото Нового Света, проходя и не задерживаясь, устремлялось в Индию в уплату за индийские товары, а также в страны Европы, где развитая мануфактурная промышленность производила товары значительно дешевле испанских. Даже испанское судостроитель-ство было ничтожно: оно ограничивалось суденышками или просто лодками, пригодными преимущественно для каботажного плавания. Испания закупала суда у тех же нидерландцев, у англичан, у ганзейских купцов, распродающих их за невозможностью использовать самим. Таким образом, испанцы поощряли не только вывоз товаров из Индии, но и развитие европейского судостроения. Но в результате одностороннего развития хозяйства богатая и суверенная Испания постепенно становилась нацией зависимой, страной, которая только покупает у других европейских стран, а не производит нужных товаров.
Как же могло случиться, что при таком положении Испания все же являлась для нидерландцев грозным, смертельным врагом, которому они отказались повиноваться только с отчаяния, не находя другого выхода для развития своей экономики и защиты своих свобод, что этот враг сражался с перерывами и с переменным успехом в течение больше полувека и что, несмотря на понесенные поражения, ему удалось удержать за собой юг Нидерландов, теперешнюю Бельгию? Многое можно объяснить следующими соображениями.
Войны Карла V в Европе, охрана морских путей в Индию потребовали создания в Испании мощной наемной армии, равной которой не было: количество ее могло возрастать, убыль беспредельно пополняться наемными солдатами потому, что денежного капитала для нее жалеть не приходилось. Феодальная испанская монархия издавна превратилась в феодально-военную, ее вооруженные силы превосходили нидерландскую армию во много раз, к тому же мужское население Нидерландов воевало, но замену убитым нидерландцам неоткуда было взять.
Испанцам способствовало еще и другое важнейшее обстоятельство. Исходя из разных мотивов, против нидерландцев лютовали разные слои испанского населения. Сам король, стоявшие около него представители интересов аристократии, феодального землевладения, а также и крупного купечества понимали, что в случае поражения Испании Нидерланды не только отпадут от нее, но и выступят как новый сильный конкурент, серьезный враг всей испанской колониальной торговли и политики. Корысть, эгоистическое классовое чувство самосохранения заставляли их не останавливаться ни перед какими усилиями и жертвами для подавления нидерландской революции и насильственного сохранения Нидерландов в своей власти.
Менее крупные испанские купцы и торговцы были готовы, казалось, поддаться революционной «заразе», новым лозунгам, учесть обиды и притеснения, чинимые в отношении их монархическим правительством, и отказаться от безоговорочной поддержки, какую они ему оказывали. На деле они нашли, что их экономические интересы как во время войн Карла V против германских земель, так и теперь в общем, несмотря на временные убытки или даже разорение, совпадают с королевскими. В эти годы и испанская буржуазия, как и высшие правящие круги дворянства, усматривала в Филиппе II главнокомандующего, защитника испанской экономики и бойца против восставшего нидерландского народа. Подобно всем собственникам, средняя и мелкая испанская буржуазия в продолжение всей войны находила для себя выгодным покоряться королю, помогать ему покончить с нидерландскими «бунтовщиками» и обезопасить испанские привилегии на будущее. Что касается испанского крестьянства и тесно связанных с ним ремесленно-рабочих масс, то все тяготы войны они переносили безропотно, задавленные гнетом феодальных хозяев, а с другой стороны, одурманенные католической пропагандой, призывавшей к борьбе против протестантской ереси.
Получив сообщение о восстании нидерландцев, Филипп II с приближенными сановниками первоначально составил план, заключающийся в следующем: не признавать Нидерланды воюющей стороной; зачинщиков восстания считать бунтовщиками против законной власти короля, усмиряя их и поддерживающих их еретиков карательными экспедициями; устранить вождей нидерландцев, а позднее официального их главу штатгальтера Вильгельма Оранского, открыто объявив цену за его голову; жертвуя всей казной Испании на создание флота, достаточного, чтобы перебросить сколько потребуется войск, покончить с Нидерландами, а затем приняться за Англию, которая, несмотря на всяческие лицемерные дипломатические объяснения и извинения, продолжает, пользуясь каперами, нарушать испанские права, беспрерывно тревожит испанцев на морях и становится вторым после голландцев серьезным конкурентом.
Казалось бы, что после присоединения в 1581 г. Португалии у Испании была возможность посадить своих солдат на корабли в Лиссабоне или в Опорто, провести их через Бискайский залив и Ла-Манш и ввести в Северное море. Но расчеты эти не оправдались.
Из всего плана была выполнена лишь малая доля. Убийство штатгальтера северных провинций состоялось, южные провинции Нидерландов Испания отстояла, но Голландия не сдалась, не пошла она и на компромиссы.
С самого начала войны обнаружились препятствия, почти непреодолимые. Для испанского войска не было свободного хода: на суше мешала Франция, а на морском пути — Англия.

Под влиянием требований испанского купечества, а также дворянства нидерландских купцов все больше теснили в их мореплаваниях. Пути по океану и в Америку и тем более в Индию наконец оказались совершенно закрытыми для них. Этот большой ущерб, нанесенный нидерландской торговле, совпал с полным крахом политики Карла V. После беспрерывных почти тридцатилетних войн, которые он вел, тщетно пытаясь сделаться германским императором не только по имени, но и на деле, после борьбы не только с немецкими князьями-протестантами, но и с французами, заключившими союз с турками, от Священной Римской империи в сущности осталось одно имя. В 1556 г. она была поделена, а император отрекся от престола.
При преемнике в Испании короле Филиппе II, отказавшемся от претензий на германские земли, лишенном всеевропейского авторитета, но оставшемся верховным владыкой Нидерландов, вопрос о восстании ставится во всех нидерландских штатах ребром.
Раз поражение Карла V убило надежды на беспрепятственное овладение среднеевропейским рынком, а Филипп II отказывается изменить или ослабить по отношению к Нидерландам свою заокеанскую политику, в результате чего Индия закрыта совершенно, Америка полузакрыта, а торговля в Европе сильно стеснена, то остается одно — собственными силами пробиться сквозь все запреты. Испанская феодальная монархия тормозила развитие капиталистических отношений в Нидерландах, этот экономический гнет переплетался с политическим, национальным и религиозным. В 1566 г. Нидерланды восстали против испанского владычества и воевали до тех пор, пока не освободились. Их победы сломили испанское противодействие, в течение 1593—1594 гг. нидерландцы очистили страну от неприятельских войск; фактически голландцы были свободны уже к 1590 г., а юридически—с 1648 г. По общеевропейскому Вестфальскому миру Нидерланды были объявлены независимыми от империи. За испанцами временно осталось лишь Фландрское побережье, т. е. Бельгия, впоследствии присоединенная к Австрии и образовавшая самостоятельное государство лишь в 40-х годах XIX столетия.
Удар, нанесенный Нидерландами по испано-португальскому владычеству, знаменовал не только войну одной торговой нации против другой с целью экономического освобождения от власти колониального капитала. Война шла под лозунгами, которые позволяют определять ее как первую (не считая потерпевшей крах крестьянской войны в Германии 1525 г.) успешную буржуазную революцию, принимая английскую против Стюартов — за вторую, восстание американских колоний против Англии — за третью, а французскую революцию 1789 г. — за четвертую.
Впервые борьба одного государства с другим сплелась, правда в самом зачаточном виде, с выработкой программы, вернее принципов, оставивших неизгладимый след на последующих поколениях буржуазии ряда европейских стран. Нидерландцы отстаивали буржуазное освобождение от феодальных оков. Наряду с экономическими они выставляли чисто политические требования, они добивались свободы совести, права населения страны выбирать себе веру независимо от религии, которой придерживается ее государь, прекращения произвольных по приказу короля или инквизиции арестов, т. е. свободы личности, права народа уплачивать только те налоги, в голосовании которых они участвуют, одним словом, права политического самоуправления. В истории Европы такие требования формулировались впервые.

Буржуазные историки нидерландской революции не раз описывали, как шла война нидерландцев с Испанией, какие были сражения, кто, когда и почему выходил победителем, но комментарии их заложены на шаткой почве религиозных преследований, которым подвергались нидерландские протестанты со стороны католиков-испанцев, и характеристики личностей гонителей и гонимых. Так, например, они маскируются соображениями, что восстание началось не при Карле V, а при сыне его Филиппе II. Первый, говорят они, хотя и предавал нидерландцев сжиганию на костре, но нидерландцы на это рукой махнули и прощали, ставя королю в заслугу его обходительность, то, что он говорил по-голландски, брал на себя труд лично бывать в Нидерландах и вести беседы с представителями их штатов. А Филипп II, человек мрачный, держался особняком, в Нидерландах не бывал, к себе голландцев не допускал. Варианты подобных «объяснений» имеют успех и сейчас, особенно потому, что их приводили такие художники слова, как Маколей, великий немецкий поэт Шиллер или Мотлей, давший в своей трехтомной книге «Восстание нидерландцев против испанского владычества» великолепное изложение всех событий, русский историк С.  В.  Пантелеев,  автор  работы  «Нидерланды  и Бельгия». Экономическую подоплеку, а следовательно, и все реальное объяснение причин, побудивших Нидерланды поднять народную войну и обусловивших победу в борьбе против испанской тирании, они совершенно игнорировали.
В действительности за религиозными преследованиями, которые велись начиная с XVI в. как Карлом V и инквизицией, так и Филиппом II, всегда скрывался страх перед тем, что религиозный сепаратизм северной части Нидерландов, отколовшейся от католицизма и принявшей протестантство, является лишь прикрытием назревающего сепаратизма экономического и политического.
Особенно характерны в этом отношении скорее нарочитые, чем бессознательные упущения Маколея. Читая его работу о нидерландской революции, вспомним его мнение о том, что ведущая роль английской буржуазии и победа в парламентской реформе 1832 г., свидетелем которых он был, знаменуют чуть ли не освобождение рода человеческого от феодальных уз прошлого.
Анализируя борьбу Нидерландов как отправную точку, начало всей дальнейшей эволюции в Европе буржуазии как класса, он, естественно, должен был прославлять их экономические принципы и достижения. Но такая постановка вопроса, по-видимому, не соответствовала идеализму Маколея. Она свела бы противников Испании с пьедестала великодушных героических защитников протестантства к ординарному разряду людей, которые лишали соперников возможности жить за счет других народов. К тому же сравнивать позиции Нидерландов и Испании того времени с библейским Давидом, повергающим Голиафа, — явное преувеличение. Нидерланды вовсе не были такими слабыми, как библейский прообраз их, выставляемый Маколеем, а Испания — Голиаф — уже начинала хиреть. Вернее будет утверждать, что борьба, которая затеялась между ними, была жесточайшей и упорнейшей с обеих сторон, была первой борьбой за колонии, первой борьбой европейских держав за раздел мира.