Голландская колония быстро выросла и окрепла. С одной стороны, помогали превосходные климатические условия, наличие прекрасной питьевой воды, обильные возможности для скотоводства, земледелия, в частности огородного хозяйства; с другой стороны, сказалась существенная помощь от богатейшей голландской Ост-Индской компании, от кораблей, которые быстро освоились с этой полезнейшей для них станцией по пути в Индию и из Индии. Вопрос о работе в поле и на огородах был разрешен очень легко и быстро: не успели первые колонисты осесть на новом месте, как голландский бриг, встретивший неподалеку португальское судно, вступил с ним в бой и, победив, снял с него драгоценный груз — 250 африканских рабов, которых португальцы куда-то везли. Этих рабов голландский бриг и продал компании для нужд колонистов мыса Доброй Надежды, куда он подошел за провиантом. По мере того как колония богатела, она покупала рабов, поручая заказы работорговцам, которые орудовали главным образом у западноафриканских берегов.
Голландские колонисты с самого начала воспретили обращать в рабство непосредственных своих соседей готтентотов, сообразив, что это слишком рискованно и опасно.
На средства компании вскоре был выстроен укрепленный замок не столько против готтентотов, сколько против французов и англичан (португальцев в это время уже не боялись: вторая половина  XVII   в.   была   временем   быстрого  заката   португальской колониальной империи, и португальцы только отбивались от голландцев всюду, где встречались с ними, но уже не помышляли о новых завоеваниях).
С конца XVII столетия, особенно после отмены Нантского эдикта во Франции (1685 г.), тысячи и тысячи гонимых Людовиком XIV французских гугенотов бросились искать за морем убежища, и немало их попало в эту новую голландскую Капскую колонию у мыса Доброй Надежды. Кап — мыс по-голландски, и голландский поселок стал называться Капштадтом (ныне Кейптаун). Французские гугеноты научили колонистов виноделию и целому ряду ремесл. Рабский труд играл все большую и большую роль в экономической жизни колонистов.
Тут нужно отметить одну черту, которую часто недостаточно отмечают многие историки, повествующие о первых временах южноафриканской колонизации на основании сентиментальных россказней, очень свойственных голландской традиционной историографии. Среди восторженных восхвалений стойкости, храбрости, простоты нравов, суровой морали, богобоязненности и прочих душевных красот, коими небо одарило этих первых голландских колонистов (боэров, или буров), неизменно отмечается еще одна — мягкость в обращении с рабами. По этому поводу следует прежде всего не преувеличивать этой мягкости. Буры подвергали своих рабов жестоким телесным наказаниям всякий раз, когда, по их мнению, рабы этого заслуживали. Если же участь раба голландских колонистов в Южной Африке не привлекала к себе такого внимания мирового общественного мнения, как например в Америке, то происходило это оттого, что настоящая, столбовая, так сказать, широкая дорога, которой шла работорговля в XVII и XVIII вв., пролегала через центральные широты Атлантического океана, примерно между 20° северной и 5е южной широты; уже от 20 или 25° к северу или от устьев Конго к югу работорговцы не очень любили отклоняться. Да и смысла особого не было: главные рынки сбыта — Антильские острова, Бразилия, Мексика, через которую долго снабжались североамериканские английские колонии, — лежали в пределах указанной полосы.
Что касается рынков закупки рабов в Африке, то и здесь южнее устьев Конго работорговцы не промышляли, даже и на участке от экватора к устьям Конго постоянно посещаемых рабских рынков не было, и все главные закупки рабов совершались на побережье от берега Зеленого мыса (т. е. 20—17° северной широты).
Следовательно, отклоняться от этого главного пути, совершать громадный рейс от экватора до 33—35° южной широты только затем, чтобы продать рабов маленькой голландской колонии, затерянной у мыса Доброй Надежды, нисколько не представлялось, выгодным работорговцам и нанимаемым ими капитанам. Таким образом и случилось, что рабов в Капскую колонию ввозили не из Центральной Африки, а из Индии и с островов Малайского архипелага, и ввозили корабли, шедшие обратным рейсом из Азии в Европу, по пути, между делом, в качестве случайного, сбываемого по дороге товара. А с этими малайскими и индийскими рабами не только в Капской колонии, но и в других местах обращались все же не так, как с рабами из Африки, и прежде всего потому, что по физической своей природе они не выдержали бы долго той жизни, которую выносили африканцы.

Каждый такой малайский или индийский раб стоил (в конце XVII и в первой половине XVIII в.) в колонии около 6 фунтов стерлингов, сумма по тому времени огромная. Они были относительно более развиты, чем обычные рабы. Большинство было либо мусульманами, либо буддистами, либо принадлежало к какому-нибудь толку брахманизма. Они нередко выучивались голландской грамоте. В Капской колонии уже с конца XVII в. действовал закон, по которому раб, если он исповедовал христианскую веру и примерно вел себя, а также знал голландский язык, по истечении тридцатилетнего пребывания в рабстве мог выкупиться на свободу, уплатив при этом своему хозяину сумму, равную 8V2 фунтам стерлингов в английской или голландской монете. Но это относилось только к привезенным рабам, а не к тем, которые уже родились в колонии от рабов-родителей. Рабов секли очень жестоко, но хозяева при этом должны были прибегать к помощи полицейской власти, которая и определяла число ударов. Работа была очень тяжелая, но, как сказано, буры принуждены были считаться с относительно небольшой выносливостью своих рабов, привезенных из Южной Азии и с Малайских островов. Можно утверждать, что китайские кули — вольнонаемные рабочие, работавшие в той же Капской земле у тех же буров, — умирали, надорванные непосильным трудом, в гораздо более молодом возрасте, чем умирали их предшественники, привозные рабы: ведь кули в случае смерти можно было без малейших специальных затрат заменить другим таким же наемным кули, тогда как смерть раба в XVII—XVIII и в первой трети XIX в. знаменовала для бура чистую потерю по крайней мере в 6 фунтов стерлингов. Голландские переселенцы далеко не все были крестьянами, но название «крестьянин» (по-английски boor — боэр, или бур) за ними осталось с первых времен и сохранилось для голландского населения бывших бурских республик. Возникновение самих этих республик относится уже к первой половине XIX столетия, когда теснимые англичанами, захватившими Капскую колонию еще в 1795 г., буры решились наконец отойти несколько к северу и основали там два самостоятельных государства — Трансваальскую и Оранжевую республики. Обе эти республики были завоеваны англичанами в 1899—1902 гг. Но эти события уже относятся к той позднейшей эпохе, которую мы здесь не рассматриваем. Следует лишь дать общее представление  о  том,  что  делалось  в  Южной  Африке  до того, как она попала отчасти в прямое обладание, отчасти в зависимость от Англии.
За все время голландского владычества, т. е. с 1652 г., когда были заложены первые здания будущего Капштадта, и вплоть до 1795 г., когда, как сказано, англичане эту Капскую колонию отняли у Голландии, переселенцы — буры — жили фактически предоставленные самим себе, пользуясь, правда, не очень широким административным самоуправлением, но зато почти независимым от метрополии судом. Голландская Ост-Индская компания, для которой все-таки эта колония имела довольно малую коммерческую ценность, назначала туда губернатора. Она заботилась о том, чтобы стоянка для ее судов была тут надежной, комфортабельной и богато снабженной. Она поощряла иммиграцию, охотно давала земельные участки, помогала обзаводиться всем нужным. Она требовала лишь, чтобы все, что колонисты желают продать за границу, они бы продавали только ей, Ост-Индской компании. Да еще* требовала как натуральную повинность обеспечение сторожевой башни вооруженной охраной днем и ночью. В остальном она оставляла их в покое. Но в 1707 г. компания воспретила дальнейшую иммиграцию в Капскую колонию из Европы. С одной стороны, боялись притока французских протестантов, туго сливавшихся с голландским населением колонии, боялись возможности французского завоевания если не сейчас, то со временем, когда эти французские изгнанники примирятся с покинутым ими отечеством. С другой стороны, компания боялась, что непомерный рост населения приведет рано или поздно к тому, что колония потребует полной самостоятельности и своя собственная удобная стоянка для кораблей все же ускользнет от полной власти компании. Постепенно буры оттеснили бушменов и готтентотские племена, жившие в непосредственной близости к мысу Доброй Надежды, и последовали за ними (вытесняя их все дальше и дальше) на север, причем высокая производительность этих новых земель, великолепные пастбища, леса, богатые дичью, реки (вроде Великой Рыбной реки в 400 английских милях от Кейптауна), кишмя кишевшие рыбой, — все это манило буров к дальнейшим разведкам и походам на север. Но в половине XVIII столетия коса нашла на камень, обнаружилось внезапное и очень грозное сопротивление со стороны многолюдного и очень сильного среднеафриканского племени банту и других племен. Уже в течение нескольких столетий они, как обнаружили впоследствии этнография и филология, подвигались из Центральной, Экваториальной Африки к югу, побеждая или присоединяя к себе встречные маленькие народы. Они шли к югу, двигаясь тремя потоками, причем центральный и восточный потоки этого медленного нашествия направлялись прямо наперерез бурам, к Великой Рыбной реке, к которой буры приближались с юга, от мыса Доброй Надежды и Кейптауна. Те племена банту, с которыми больше всего соприкасались буры, носили разные названия — свази, зулусы, тембу, ксоса и т. д. Они были очень воинственны и упорны, и, хотя у них не хватило в конце концов силы уничтожить буров, последние также не имели сил приостановить их движение на юг. Таким образом, голландскому расселению на юге Африки был положен предел, хотя африканские племена не избежали гнета колонизаторов.
В течение всего рассматриваемого периода (и далеко за его пределами, в сущности до последней четверти XIX в.) колонисты Южной Африки занимались главным образом земледелием, скотоводством, рыбной ловлей, охотой и даже старались внушить редким иностранцам, которые к ним являлись и оставались у них для изучения страны, что самое рабство у них не такое, как в других местах, что оно у них не голландское, английское или американское, а библейское, и что их так же нельзя назвать плантаторами, как нельзя назвать этим словом, например, Авраама или какого-либо другого израильского патриарха. Колония долго не вступала полностью в экономический круговорот европейского торгового, а затем промышленного капитала. Но, конечно, библейские сравнения тут были до курьеза неуместны, все-таки Капская колония была колонией голландского капитала и была аванпостом европейских конкистадоров, правда затерянным на юге необъятной и почти вовсе неведомой тогда части света. Когда в эпоху французской революции 1789 г., воспользовавшись тем, что Голландия попала во власть французов, Англия решила отбить по возможности все голландские колонии, участь Капской земли была решена; экскадра английского адмирала Эльфинстона без всякого труда овладела этой колонией, что произошло 16 сентября 1795 г. Это событие было лишь началом позднейшего завоевания англичанами всей Южной, Юго-Восточной и Юго-Западной субэкваториальной Африки. С момента вторжения сюда английского капитала созданы были условия для еще большего усиления колониальной эксплуатации.

В 1651 г. английская Ост-Индская компания овладевает островком на Атлантическом океане, к западу от Африки, названным островом Святой Елены, португальцы основывают первое поселение на Мозамбике (на юго-востоке Африки), французы начинают подбираться к необъятному острову Мадагаскар, к северо-востоку от южного берега Африки, и заводят сношения с местными царьками. Наконец, богатейшая голландская Ост-Индская компания затевает и осуществляет прочное завоевание крайней южноафриканской земли вокруг мыса Доброй Надежды.
Эта голландская Ост-Индская компания, как мы видели, оказалась бессильной удержать в своих руках североамериканское владение и должна была «уступить» его англичанам, превратившим Новый Амстердам в Нью-Йорк. Но на востоке, в Индии, эта компания была в XVII в. очень сильна, сильнее аналогичной английской компании. Голландская Ост-Индская компания к 50—60-м годам XVII в. была в полном смысле слова великой державой, имевшей в своем распоряжении около 40 военных судов, больше 150 торговых кораблей, около 10 тыс. хорошо вооруженных наемных солдат; и чем труднее становилось этой голландской компании отстаивать затерянную в Северной Америке и теснимую со всех сторон одинокую факторию, тем с большей энергией голландское купечество устремлялось на восток, в Индию, на   острова   Малайского   архипелага — на   Яву,   Суматру, — и  тем явственнее становилась необходимость обзавестись прочной и хорошей «стоянкой» для голландских кораблей по пути из Европы в Индию. Случай помог делу. В 1648 г. большой корабль голландской Ост-Индской компании «Гарлем» потерпел крушение около мыса Доброй Надежды. Экипаж, выброшенный на пустынный берег, должен был пять месяцев ждать выручки. За это время голландцы установили мирные отношения с готтентотами, доставлявшими им хлеб и мясо в обмен на продукты огородов, которые голландцы завели, посеяв разные семена, спасенные ими при кораблекрушении, а также в обмен на кое-какие вещи с погибшего судна. Через пять месяцев они были взяты на борт подошедшего голландского брига, причем экипаж этого брига, погибавший от цинги, был в свою очередь спасен этими взятыми на борт случайными «колонистами», накормившими экипаж брига свежим мясом и свежими овощами.
Все это приключение наделало много шума в голландских торговых кругах. Двое из спасенного экипажа «Гарлем» обратились с письмом к правлению голландской Ост-Индской компании, предлагая устроить колонию-станцию в тех местах, где они пять месяцев были невольными первыми поселенцами. Компания согласилась, и в 1652 г. первая партия колонистов во главе с представителем компании Ван-Рибееком высадилась у мыса Доброй Надежды.

Теперь  следует   обратиться   к положению   в   Южной   Африке.
Долгое время она оставалась известной лишь португальским морякам, делавшим остановки по пути из Европы в Индию и из Индии в Европу. В  1510 г. при подобной высадке был убит готтентотами вице-король португальской Индии дон Альмейда, возвращавшийся в Европу. Вообще устроить обширную колонию португальцам в то время долго не удавалось. Отдельные смельчаки-исследователи иногда погибали в чащах Южной Африки от нападений диких зверей и стычек с местными племенами.
С конца XVI в. Южной Африкой начинают интересоваться англичане и голландцы. Знаменитый английский мореплаватель и пират сэр Френсис Дрейк во время своего кругосветного плавания в 1580 г. побывал возле мыса Доброй Надежды, а в 1583 г. здесь впервые появились (тоже проездом) отправлявшиеся в Индию голландцы. Но и эти искатели новых владений не решались оставить там часть пассажиров или экипажа судов в качестве колонистов. Производилась с очень большой опаской меновая торговля с местными жителями (и больше всего с готтентотами) — вот все, на что отваживались европейские мореходы во время своих стоянок у берегов Южной Африки.
Уже к середине XVII в. все европейские державы, торговавшие с Индией, стремятся запастись прочными, обильно снабженными морскими станциями и базами для судов, идущих из Европы в Индию или совершающих обратный рейс. Нельзя было вечно зависеть в своем продовольствии и в спокойном отдыхе от местных племен, понимавших, что ничего, кроме смерти или рабства и ограбления, им лично от этих белых пришельцев в удел не достанется.

Говорить о том, что уже во время французской революции английское правительство агитировало само в пользу освобождения рабов, да еще с целью «погубить» французское владычество во французских колониях, можно, только сознательно извращая историю. Как и все страны, втягивающиеся в обороты рынка, где господствует капиталистический способ производства, североамериканские колонии (а потом Соединенные Штаты) пережили сравнительно «мягкий» период рабства, быстро сменившийся ужасами производства прибавочной стоимости и сверхсильного напряжения рабского труда. Эта смена, так выпукло сформулированная и так доказательно аргументированная в I томе «Капитала», произошла очень рано почти на всех плантационных хозяйствах как Вест-Индских островов, Южной и Центральной Америки, так и английских североамериканских колоний. Фактически мы знаем, что засекание до смерти, сажание в колодки и надевание рогаток, а также продажа враздробь д1к ранняя смерть рабов — все это было обычным в Виргинии, Мериленде, обеих Каролинах, Джорджии задолго до того времени, когда буржуазии северных штатов показалось выгодным отменить рабство и когда поэтому началась соответствующая агитация, появились миллионные тиражи «Хижины дяди Тома» и т. д. Но в историографии нынешнего времени, как и в других главах буржуазной историографии, замечается не простое топтание на месте, а шаг назад. Ярче всего это можно, конечно, проследить на популярной и учебной литературе. Где теперь дядя Том со своей хижиной, где сентиментальная жалость добронамеренной Бичер-Стоу и возмущение зверством плантаторов?
Перед нами, например, вышедшая в свет в июле 1932 г. в Филадельфии и великолепно изданная книга «История Америки для юных американцев».4 Эта книга — учебник для средней школы, и написана она очень живо, умело и притом прекрасно иллюстрирована! Тщетно ищем в ней хоть один звук о том, что, скажем, рабам жилось несколько хуже, чем плантаторам, их владельцам; нет ровно ничего, что могло бы навести читателя на мысль о том, что рабство — не весьма благотворный и нормальный институт человеческого бытия. Единственная иллюстрация, относящаяся к рабству, изображает ангелоподобную плантаторшу с корзинкой припасов в руках, подходящую к кокетливому домику, откуда ей навстречу приветливо улыбается негритянка. В пояснении на той же странице сообщается, что «ежедневным занятием (daily visit) владелиц плантаций было посещение негритянских хижин». Вот и все. Больше об отношениях между рабами и их хозяевами ничего не говорится.
Крутая социально-политическая эволюция, характерная для идеологов современной американской буржуазии, сказалась и тут.

В конце XVII в. индейские рабы в Северной Америке уже повсеместно заменяются  рабами,  доставляемыми из Африки.
Насколько неисчерпаемо прибыльна была торговля рабами, явствует из того, что, согласно условиям ассиенто, полученного английской торговой компанией от Испании во время последних переговоров перед Утрехтским миром, английские купцы согласились половину чистого дохода на все время действия подряда отдавать королям — английскому и испанскому.
Вот точные условия этого полученного 13 марта 1713 г. англичанами подряда, который называется договором об ассиенто и который вошел в 16-ю статью Утрехтского мирного трактата, подписанного спустя месяц, 11 апреля 1713 г. Англичане получали исключительное право ввозить и продавать рабов во всех испанских владениях, не меньше 4800 человек в год, в течение 30 лет, а в течение первых 25 лет этого срока англичане могли продавать там и больше 4800 человек ежегодно. За это они должны были уплатить испанской казне 200 тыс. крон и по 25% чистого дохода с этой торговли как английскому, так и испанскому королю.
В Англии акт, отменяющий работорговлю (но не право владения уже привезенными раньше рабами), был принят в 1806 г. и подтвержден в 1811 г., когда участие в торговле рабами было объявлено уголовным преступлением.
Вскоре такие же законы были приняты и другими европейскими державами, однако долгое время эти законы оставались лишь на бумаге, не затрагивая всерьез интересов работорговцев. Следует учесть при этом, что рабовладельчество и вместе с ним торговля рабами существовали в Соединенных Штатах Америки до второй половины XIX в. Многое способствовало сохранению этой торговли. Во-первых, товар дорожал в цене по мере интенсификации земледелия в Южной, Центральной и Северной Америке и по мере подъема, в частности, плантационного хозяйства в южных штатах Северо-Американского союза; во-вторых, Соединенные Штаты под влиянием южных плантаторов и под предлогом охраны своего суверенитета не позволяли англичанам обыскивать на море суда под американским флагом, на что англичане отвечали аналогичным запретом, и, конечно, в чистом выигрыше от этого оказывались одни только работорговцы. Специальные исследования окончательно убеждают нас в том, что до середины XIX в. вывоз рабов из Африки в Америку фактически происходил почти так же беспрепятственно, как в XVI, XVII или XVIII столетиях.Президент Линкольн, мачав вооруженную борьбу против мятежных южных рабовладельцев, прямо обратился к Англии не только с разрешением, но с просьбой обыскивать все подозрительные суда, хотя бы они плавали под американским флагам. Но, конечно, лишь подавление плантаторского восстания 1860—1865 гг. нанесло ввозу рабов из Африки окончательный удар.
Вопрос о том, почему англичане начали в XIX в. бороться против рабовладения, преследовать голландские и французские бриги, перевозившие рабов, и даже иногда при поимке вешать капитанов бригов на реях, выходит за хронологические рамки данной работы. Сейчас скажу только наперед, что высокоморальные и религиозные аргументы, исходившие от антирабских обществ, быстро разросшихся с начала XIX <в. и даже в конце XVIII в., были тут ни при чем. В тех случаях и в тех местах, когда и где почему-либо англичанам было выгодно существование рабства, оно существовало.
Вздорность выдумки французских рабовладельцев в XVIII в. и сочувствующих им историков в XX в. о том, будто бы такой политический деятель, как Уильберфорс, был агентом Питта, доказывается (если еще нужно это доказывать) хотя бы тем упорным сопротивлением, которое встретила именно в официальных английских сферах агитация Уильберфорса, начавшаяся в 1784 г. Между 1784 г., когда Уильберфорс начал действовать, и той полночью 31 июля 1834 г., когда при нарочито театральной обстановке во всех церквах всех английских колоний был прочтен королевский указ, освобождавший невольников во всех британских владениях, прошло много десятков лет. И за это время не прекращалась упорная борьба английских плантаторов, не желавших освобождения рабов, против торговой и промышленной английской буржуазии, которая постепенно все больше и больше приходила к заключению о большей, с точки зрения ее интересов, выгодности вольнонаемного труда в колониях сравнительно с трудом рабским. Это была довольно долгая эволюция, и шла она весьма зигзагообразно. Бывали большие промежутки времени, когда агитация в пользу освобождения наталкивалась на большие трудности и опасности, и, собственно, только после торжества буржуазии над землевладельческой аристократией, после парламентской реформы 1832 г., английские правители поставили наконец на повестку дня вопрос об освобождении рабов.

В 1703 г. в Массачусетсе было издано постановление, хорошо характеризующее отношение колониальных властей к рабам. Прежде всего отныне воспрещалось отпускать раба на свободу, не
дав требуемых гарантий, что этот вольноотпущенник не будет в тягость городу и что не придется его кормить.
С наступлением вечера раб не имел права покидать своего жилища и появляться на улице или в поле под страхом наказания плетьми. Браки между белыми и неграми были строго воспрещены.
Какие-либо любовные отношения между неграми и белыми также воспрещались под страхом плетей.
Негр, ударивший белого, подвергался наказанию 30 ударами плети.
Работа от восхода до захода солнца была наиболее распространенной, хотя местами соответственно сезону работа в часы особенно нестерпимого зноя заменялась работой в вечерние часы. На иных плантациях существовали казармы, куда на ночь загонялись и запирались рабы, в других местах они жили поселками, где рабу с его семьей отводилось особое помещение и где иногда позволялось разводить огород и домашнюю птицу. Наказания за непослушание были очень жестоки: 50 плетей, совершенно разрывавших кожу, считались умеренной порцией. За проступки более тяжелые раба наказывали так, что он надолго становился инвалидом. Кроме плетей, очень в ходу было приковывание к ноге раба тяжелого обрубка дерева или свинцовой гири на несколько дней, а иногда и на два месяца. Рабов можно было продавать отдельно от их семьи. Факт, замеченный и подчеркнутый Марксом, — «о разведении» рабов на продажу — характерен для середины XIX в. В XVII—XVIII вв. такая «система рабства» еще не была, по-видимому, в большом ходу, хотя есть некоторые ее следы, например, в квакерских обличениях и проповедях, из которых явствует, что уже в XVIII в. некоторые плантаторы по тем или иным причинам (сравнительная малодоходность почвы) прибегали к этому виду спекуляции: они скулали рабов, подкармливали их и с выгодой продавали в те штаты, где в данный момент была потребность в увеличении рабочей силы. Молодые, здоровые, сильные рабы были дорогим товаром. Только это, конечно, спасало их часто от смерти или непоправимых увечий от руки хозяина или надсмотрщика и его помощников (на плантациях побольше у главного надсмотрщика было обыкновенно два—три помощника).
Но все-таки и на английских плантациях нередко в XVIII в. бывали случаи, которые так приковывали к себе внимание Вольтера (говорившего о плантаторах-французах): можно было встретить раба с выколотым глазом, или одной ногой, или одной рукой. Такое членовредительство полагалось за побег или за оскорбление хозяина действием и тому подобные проступки. Но чаще всего пускались в ход лютые телесные наказания: на избитые  части  тела сыпали  соль  и  поливали  их  крепким  уксусом. Увечья все же были коммерчески невыгодны, и приходилось прибегать к мучительным наказаниям другого вида.
Об обращении с рабами много говорить не приходится, раба можно было бить сколько угодно, подвергать самым варварским пыткам, даже убивать в порядке «самозащиты», причем для констатирования наличности этого извиняющего обстоятельства требовалось только показание хозяина, свидетелей приводить было излишне. Беглые рабы клеймились раскаленным железом по лицу и телу.

Еще в первой половине XVI столетия пират Уильям Гаукинс, отец гораздо более знаменитого пирата Джона Гаукинса, о котором я говорил в другом месте этих очерков, в свободное от своих постоянных занятий время занялся работорговлей и начал перевозить рабов из Африки в Америку. Но своих колоний тогда у Англии в Америке не было, и Гаукинс больше работал для испанских плантаторов Центральной и Южной Америки и Вест-Индских островов — Кубы, Ямайки, Гаити и т. д. Сын его, знаменитый Джон Гаукинс, развил дело отца и так гордился этим обстоятельством, что носил особую медаль из трех золотых монеток с изображением на них связанного раба. Когда в XVII в. англичане начали селиться в Северной Америке, где для освоения новых земель нужны были сильные рабочие руки, вопрос о рабах сделался первоочередным. Сначала англичанам казалось возможным повторить опыт, который в предшествующем столетии не удался испанцам в Средней и Южной Америке, т. е. обратить попросту в рабство индейцев. Потом, убедившись, что они плохо мирятся с подневольным положением и легко убегают, английские колонисты стали их увозить в более далекие места и там выменивать на привезенных из Африки рабов. Этот (второй) фазис рабовладельчества и добывания рабов в Северной Америке длился несколько десятилетий, почти до последней четверти XVII в. Благочестивый пуританин Эммануил Доунинг, житель Массачусетса, советовал своим единоверцам и одноплеменникам заводить войны с окрестными индейцами по двум причинам: во-первых, «едва ли не грех» терпеть, чтобы индейцы продолжали погрязать в идолопоклонстве; во-вторых, если господь отдаст в английские руки индейских мужчин, женщин и детей, то их можно будет обменять на черных рабов, что совершенно необходимо. Богобоязненный колонист прибавляет для пущего вразумления: «И дети детей наших едва ли увидят этот великий континент полным людей, так что наши слуги все будут желать иметь свободу засевать (землю) для себя самих и будут оставаться на службе только за очень большую плату. А я предполагаю, что вы знаете очень хорошо, что мы можем содержать 20 человек негров дешевле, чем одного английского слугу». После захвата индейцев часть их увозили и выменивали на негров, часть же распределяли по городам и усадьбам. В 30-х годах XVII в., после походов на покотское племя, всех мужчин послали в одно место (в Массачусетс и Коннектикут), детей мужского пола продали на Бермудские острова, а женщин и детей женского пола распределили по рукам индивидуальных покупателей на месте.
В конце XVIII столетия уже вполне обнаружилось, что рабовладение почти целиком сосредоточено на юге, в пяти плантаторских штатах, что на севере рабский труд (непригоден и нужен мало (кроме очень редких мест) и что если одна шестая часть населения и владеет рабами, то эта шестая часть в значительной мере, если не полностью, сосредоточена именно в пяти южных штатах. На севере, где плантаций почти не было, негры были по преимуществу или домашней прислугой, или домашними же ремесленниками. Работали они (на севере) и на огородах по обработке земли, но в этом последнем качестве гораздо меньше, чем в качестве домашней прислуги и подсобных рабочих, становясь с каждым десятилетием все более и более заметным элементом городского населения.
Что касается южных штатов, то здесь рисовые, сахарные, хлопковые плантации требовали довольно большой концентрации рабской силы.

Колонисты учили своих детей с малых лет вычитывать в Библии полное одобрение и благословение своих действий против индейцев. Они учили их следующей философии истории: сатана, видя, что в Европе и вообще в Старом Свете евангелие побеждает и распространяется, увел некоторую часть человеческого рода и перенес ее за океан, подальше от христианства, чтобы там в безопасности править этими людьми. Это и есть индейцы, истинные дети дьявола. Но божьим изволением англичане переплыли океан и добрались наконец до дьяволовых владений. И теперь только слуги сатаны, колдуны и ведьмы могут сомневаться в праве и даже обязанности английских колонистов захватывать земли аборигенов и порабощать их самих.
А «колдуны» и «ведьмы» объявлялись в большом количестве: в одном только 1692 г. и в одном только Массачусетсе (в Салеме и Салемском округе) 150 этих нечестивцев было засажено в тюрьму, 12 человек повешено за колдовство, а одна «ведьма» забита камнями до смерти.
Население Новой Англии после включения в свой состав в 1664 г. голландских владений возросло особенно заметно. Торговля быстро развивалась, англичане успели выстроить довольно значительный каботажный флот. Они посредничали между феоме-рами и рыболовами континентального побережья и Вест-Индскими испанскими островами, с одной стороны, и между Северной Америкой    и    Англией — с   другой.    Один    только    Массачусетс в XVIII в. вывозил рыбы ежегодно на 34 тыс. фунтов стерлингов золотом (при этом следует учитывать, что золото обладало в то время в 5 раз большей покупательной силой, чем в настоящее время).
Плантационное хозяйство на юге все более и более расширялось, и сообразно с этим обмен похищенных индейцев на негров и непосредственная работорговля становились все шире и шире.
Впервые рабовладельческий корабль с привезенными из Африки рабами пристал к берегу Виргинии (к городку Джемстауну) в августе 1619 г. Это был голландский бриг, привезший для продажи 20 рабов.
Первые десятилетия североамериканские колонисты сравнительно мало покупали черных рабов. Так, после 1619 г. впервые точное известие о приходе рабовладельческого корабля датируется 1630 г., следующее известие — 26 февраля 1638 г. По-видимому, голландская колония у Гудзонова залива покупала в первой половине XVII столетия больше привозных рабов, чем это делали не такие богатые соседние с нею английские колонии.
Иначе обстояло дело у плантаторов Джорджии, Виргинии, Северной и Южной Каролины: белые рабы не выдерживали длительной работы на знойных плантациях этих колоний, и приходилось прибегать к закупке привозных африканских невольников. Например, в Мериленде (центре табаководства Северной Америки) на табачных плантациях до первых десятилетий XVIII в. работали не только черные, но (в гораздо меньшем количестве) и белые рабы.
Колония Род-Айленд в 1770 г., накануне революции (и уже когда антианглийское освободительное движение было в полном разгаре), вела самую кипучую работорговлю: 150 судов, принадлежавших гражданам этой колонии, курсировало между гвинейским берегом Африки и Антильскими островами, берегами Америки, привозя новые и новые партии рабов.

Колонисты средней руки, не плантаторы, а мелкие землевладельцы, состоятельные чиновники, разжившиеся торговцы, не раз жаловались, что из Англии им мало присылают осужденных преступников, приговоренных к принудительным работам или, в точном переводе, к рабству в виде наказания (penal servitude). Жил в Бостоне в конце XVII и начале XVIII в. один весьма тогда видный судья Самуил Сеуол. Он опубликовал в 1700 г. курьезную книжечку на библейскую тему: о продаже Иосифа его братьями и по этому поводу — о рабстве вообще.2 Собственно, библейский Иосиф тут был ни при чем. Судья хотел высказать несколько своих мыслей о рабах. Он высказывается отрицательно о рабстве негров и находит его противным заповедям божьим. Дальше оказывается, что заповеди божьи ничуть не препятствуют привозу и отдаче в качестве временных рабов колонистам осужденных преступников из Англии. И не только не воспрещается христианской религией пользоваться подневольным трудом белых рабов, но это прямо рекомендуется, так как белые гораздо лучше служат, чем черные. Спустя шесть лет судья Сеуол издал и другую книжку на ту же тему («Рассуждение о том, что ввоз негров не так выгоден, как ввоз белых слуг»). Автор называет негров рабами (slaves), а белых (тоже по существу рабов) — сервентами, слугами (servants). Тут он прибавляет и еще один аргумент в пользу своего тезиса. Вот, например, в Бостоне за один год умерло 44 негра, а в общем их умерло на целых 1320 фунтов стерлингов (по 30 фунтов стерлингов каждый), тогда как за 1 тыс. фунтов можно было бы привезти из Англии 500 осужденных преступников. Ведь расход составил бы только их перевоз в Америку, а там они раздавались колонистам даром, что также было гораздо выгоднее, чем платить еще деньги (как приходилось делать, приобретая рабов-негров).
Помимо всех указанных религиозных и мирских преимуществ, белые рабы, по мнению Сеуола, еще и потому предпочтительнее, что их рабство временное, а по отбытии положенных по приговору лет освобожденный белый слуга мог быть поселен на границе колоний, где была большая нужда в укрепленных блокгаузах и хуторах для охраны от индейцев. Но английское правительство не могло снабдить колонистов достаточным количеством ссыльных: тогда в Англии больше вешали, чем ссылали. Виселица полагалась (и неукоснительно назначалась) в начале XVIII в. даже за простую кражу вещи стоимостью в шиллинг.
Проект благочестивого бостонского судьи провалился. Привоз рабов из Африки продолжался, и работорговля процветала в течение XVIII в. в североамериканских колониях Англии, как никогда раньше.
Конечно, встречались, как всегда в таких случаях бывает, наивные, искренние и увлекающиеся люди, которые всерьез принимали религиозную фразеологию, сделавшуюся в Новой Англии обязательной. «Новая Англия всегда должна понимать, что по происхождению своему она есть поселение религиозное, а не торговое», — считал долгом своим напомнить американским поселенцам пуританский проповедник Френсис Хиггинсон в 1663 г. А президент Гарвардского колледжа (в Бостоне) Оке называл заатлантическую колонию Англии сокращенным образчиком (моделью) царства Христова на земле.
Но в реальной жизни все эти благочестивые формулы весьма быстро и без малейших усилий перерабытывались в программу весьма определенной политики. Вот пример. В 1643 г. четыре колонии— Массачусетс, Плимут, Коннектикут и Нью-Хейвен — вступают между собой в союз, имеющий целью общими силами отстаивать свои интересы от голландцев, тогда еще владевших Новым Амстердамом (Нью-Йорком), и от других колоний, английских же, но имевших свои особые стремления (например, Род-Айленд); сообща же этот союз четырех колоний намерен был бороться против индейских племен. Словом, это было, выражаясь современно, нечто вроде «регионального пакта» с определенными политическими целями. Но в союзном договоре, подписанном представителями четырех колоний, мы читаем, что основная их задача — «распространение царствия господа нашего Иисуса Христа и пользование евангельской свободой в чистоте и в мире».
Первая часть этой благочестивой формулы о «распространении царства божия» означала неукоснительную земельную экспроприацию аборигенов с захватом при удобном случае их самих в плен и с уводом и продажей их в рабство. У колониальных пуритан оказалось в наличности целое разработанное учение о том, что извечная борьба сатаны против господа олицетворяется в данных условиях сопротивлением, которое индейцы оказывают пуританской экспансии и захвату индейских земель английскими переселенцами.
Я уже сказал, что первые колонисты считали величайшей и специально для них проявленной милостью божьей страшную чуму, истребившую многолюдное индейское племя на территории Массачусетса. Дальше эта «милость» продолжала проявляться в последовательном истреблении коренного населения огнестрельным оружием, недоброкачественной водкой, резней при нападении карательных экспедиций на индейские поселки, уводом индейцев и продажей их в рабство в испанские колониальные владения, в обмене их там на африканских рабов (по нескольку индейцев за одного негра).