Испания первой половины XVI в., таким образом, дает общую картину, являющуюся прекрасным реальным комментарием к знаменитой марксовой характеристике первоначального накопления: «превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, экспроприация у широких народных масс земли, жизненных средств, орудий труда» здесь, в Испании XVI в., также образовала «пролог истории капитала».8
А промышленность действительно росла такими темпами, каких еще никогда в испанской истории до тех пор не было. Свидетельств об этом у нас не меньше, чем воплей и жалоб (официальных и частных) по поводу обезлюдения деревень и упадка земледелия.
С давних пор испанские скотоводы разводили великолепные породы тонкорунных овец, и в этом отношении вплоть до XIX в. никто не мог в Европе с ними конкурировать, так что, например, первым распоряжением Наполеона при завоевании Пиренейского полуострова  был  приказ  об  угоне  стад  мериносов  во  Францию.
В XVI в. эта драгоценная тонкая шерсть обрабатывалась в самой Испании и вывозилась на продажу за границу и в колонии Нового Света. В одном только городе Сеговия (в центре суконного производства) в середине XVI в. выделкою сукон было занято 34 тыс. рабочих, и специально для сеговийских мануфактур и мастерских разводилось и паслось в этой области 1V2 млн овец («шерстяных голов», как они назывались, — cabezas lanares). Фланель и шерстяные материи, более грубые и более дешевые, выде-лывались в Толедо, но к концу XVI в. в производстве более тонких сукон Толедо стал успешно конкурировать с прославленными по всему свету сеговийскими суконщиками. Во второй половине XVI в. в Толедо и в местностях Ламанчи, работавших на толедских хозяев, шерстяное производство давало работу 38250 рабочим. За Сеговией и Толедо шли Вальядолид, Сарагосса, Гранада, Сала-манка, Валенсия, Барселона, Самора, Сьюдад-Реаль, Авила. В одной Сарагоссе действовало в середине XVI в. больше 15 тыс. ткацких станков, а Сарагосса вовсе не считалась очень крупным центром шерстяной промышленности. Уже по этому можно судить о размерах промышленности в тех из перечисленных городов, относительно которых не сохранилось достоверных цифровых свидетельств.
Быстро росла и шелковая промышленность. Еще в конце XV в. в центре испанского шелкоделия Толедо и в окрестных местах этим промыслом занималось около 10 тыс. рабочих, считая и тех, которые работали по сбору сырца, а уже в середине XVI в. — больше 50 тыс.! Считалось, что ежегодно в Толедо поступает в работу на шелкопрядильные станки около 600 тыс. фунтов шелка-сырца. Широко распространена была выделка шелковых тканей и в Гранаде, и в Валенсии, и в Севилье, где по не очень достоверным, впрочем, свидетельствам к 1564 г. было до 30 тыс. рабочих-шелкоделов.
В этих же промышленных центрах (Сеговии, Толедо, Кордове, Гранаде, отчасти Мадриде, Севилье, Сарагоссе) процветало и изготовление таких товаров, как шапки, перчатки, чулки, сапоги, кожевенные изделия, одежда и т. п.
Металлургия сосредоточивалась в Толедо, славившемся своими клинками, шпагами и вообще оружием. С испанскими оружейниками решительно никто в Европе не осмеливался конкурировать. Да и сукно Англии и Франции и шелковые материи Лиона вступили в конкуренцию с испанскими товарами лишь в XVII в. и только к концу XVII в. окончательно их оттеснили.
Все эти товары шли в больших количествах в американские колонии. И чем больше таможенное законодательство в Европе стесняло импорт из Испании, чем больше вредили этому импорту войны, которые вела Испания, чем более оскудевал французский рынок из-за внутренних смут и междоусобиц до и после Варфоломеевской ночи, чем больше возрастало богатство колонистов-плантаторов в испанских владениях в Америке, тем более возрастало и без того огромное значение для Испании этого монопольно ей принадлежащего колониального рынка.